ГЛАВА 2

НА ЛИСЕ

            На детской площадке возле вольера с лисой тренькала гитара, в темноте вспыхивали огоньки сигарет, раздавались взрывы смеха. Все было как обычно. На скамье возле песочницы Ирка Решетникова целовалась с Бананом, Крот флегматично перебирал струны гитары, Перец пытался удержать на коленях Ленку Круглову, а она хихикала и вырывалась. Обола с другими девчонками расположился на соседней лавочке. Маленькая Лялька качалась на качелях.

            Я подошла к песочнице и небрежным жестом обозначила приветствие всей честной компании.

― О, кого мы видим! ― Ленка вырвалась, наконец, из объятий Перца и подошла ко мне. ― Привет! Ты вовремя! Мы на бормотуху собираем! У тебя как с монетами?

Я позвякала металлическими рублями в кармане куртки.

― Отлично! Банан с Красным сейчас в «Вина-воды» сгоняют! Банан, оставь Решето! Вставай! Где Красный?

На Лисе обращение друг к другу по имени было не принято. Все имели клички. Причем довольно странные: они никак не отражали ни особенности внешности, ни характеры их обладателей. Как правило, прозвища вырастали из фамилий. Решетникова ― Решето, Круглова ― Кругляш. Рослый мордатый обалдуй Бананов стал на Лисе Бананом. Он учился в ПТУ вместе со своим дружком Красновым, как две капли воды похожим на него. Тот получил кличку Красный.

Мне на Лисе прозвища не дали. Я могла бы иметь кличку Платон, но этого не случилось. Теперь я понимаю, что ребят сбивала противоречивость моего облика и поведения. Я не укладывалась в стереотипы. В компании никак не могли определить мой статус. По возрасту я была одной из самых младших, но взрослое количество косметики, дорогие американские джинсы и экстравагантные куртки не позволяли занести меня в разряд «мелкоты». Я охотно вместе со всеми травила анекдоты и хохотала до упаду, пила вино и курила. Но не позволяла с собой фамильярничать. Огрызалась жестко и умело: научилась за годы травли в школе. К тому же у меня намного чаще, чем у других, были деньги и сигареты. Это здорово повышало мой авторитет.

В общем, ребята, похоже, запутались, и сняли вопрос о моем прозвище с повестки дня раз и навсегда. Меня это вполне устраивало. Выступать под мужским именем древнегреческого философа не хотелось. Другое дело, что и Олей меня не называли. Обходились без обращения. Мне это нравилось. Лучше быть интригующей persona incognito, чем каким-то Платоном.

Я достала из кармана деньги и отдала Ленке.

― Отлично! Теперь точно хватит! Красный! ― заорала Ленка. ― Ты где?!

Тот вывалился из ближайших кустов, застегивая брюки.

― Что за кипеж на болоте! Здесь я! Курить есть?

Я протянула ему пачку сигарет. Красный и Ленка закурили. Подошли еще две девчонки, потянулись к пачке. Это было нормально. На Лисе курили почти все. И постоянно «стреляли» друг у друга сигареты. Никто из нас не имел возможности покупать их ежедневно. Но каждый вечер у кого-то из компании они обязательно находились. А если все как один приходили на Лису без сигарет, собирали по карманам мелочь и покупали «общаковую» пачку.

Не участвовал в этом только Крот. Он курил исключительно папиросы «Беломорканал». Их у него никто не просил: от дешевого крепкого табака душил кашель и саднило в горле. Мы предпочитали курить сигареты с фильтром ― советскую «Яву» или болгарские «Стюардесса», «Ту-134», «Опал». Иногда кто-то из девчонок разорялся на дорогое, но очень ароматное «Золотое руно».

Крот был самым старшим из нас, имел на Лисе непререкаемый авторитет и статус главаря. Мосластый рослый парень с побитым оспой лицом, он к своим двадцати двум годам имел уже две судимости. В школьные годы отбывал срок в колонии несовершеннолетних за воровство. Потом сидел за грабеж. Пальцы его рук были украшены перстневыми тюремными татуировками. Каждая из них имела свое название и давала о своем владельце определенные сведения.

― Во, смотри! ― протягивал нам крупные узловатые пальцы Крот. ― Видишь, белый крест на черном фоне? Значит, судим за грабеж. А черный квадрат ― «От звонка до звонка» называется. Отсидел без досрочного освобождения. А вот эта наколочка ― «По стопам любимого отца». У меня папаша тоже ведь сидел!

Никто не знал, чем Крот занимается, где учится или работает. Зато знали, что в кармане своей длинной черной кожаной куртки носит обломок кирпича.

― Если с Полярников кого встречу ― башку отшибу! ― говорил он, направляясь на Пушку, то есть Пушкинскую площадь, там у него тоже были знакомые. ― Ведь это нам раз плюнуть, ага? ― И подмигивал Перцу. Тот в ответ заговорщицки скалился. Перец, длиннорукий жилистый паренек с хитрым личиком, был его лучшим другом. Иногда у них вдруг оказывалось много денег. Тогда вино на Лисе лилось рекой. Я подозревала, что Крот и Перец изредка занимаются разбоем. Ну, а то, что Перец грабит школьников, я сама видела.

Крота в нашей округе знали и боялись. Я этим пользовалась в борьбе со своими обидчиками в школе. Многим из них было известно, что я хожу на Лису и кто там в доме хозяин. Поэтому с недавних пор я не стала трогать на переменах придурков, у которых привычно слетало с языка «толстая Платониха». А встречала их после занятий возле школы.

― Алё, Панкратов! ― окликала я любителя позабавиться за мой счет. ― Поди-ка сюда!

Я стояла, затягиваясь сигаретой, портфель валялся у ног. Заинтригованный одноклассник подходил:

― Чего тебе?

― Ты Крота знаешь?

Я делала сильную затяжку.

― Ну, знаю…

 Я выпускала изо рта струю дыма ему в лицо и говорила:

― Ну так вот, дятел. Еще раз назовешь меня Платонихой ― я ему расскажу, какой ты урод. И он из тебя отбивную сделает. Сечешь?

Этот ход срабатывал безотказно. Одноклассник начинал обходить меня стороной. В последнее время я ни от кого в школе не слышала оскорблений.

На лавочке, где сидели девчонки, раздался дружный заливистый смех. Обола, красивый парнишка-семиклассник с вьющимися каштановыми волосами, закончил рассказывать анекдот. И тут же начал новый:

― Самолет терпит над океаном крушение. Американец, француз и русский оказываются на необитаемом острове. Смотрят ― волна выкидывает на берег ящик водки…

Сын дипломата, он имел благородную дворянскую фамилию Оболенский. И был не виноват в том, что на Лисе ее так некрасиво сократили. Я иногда думала об этом пареньке с уважением. Он учился в моей школе ― пионерский активист, председатель совета дружины и круглый отличник. Ему бы шарахаться от Лисы, как от огня. Наша компания была совершенно чуждой и враждебной средой для таких, как он. Но Оболенский, очевидно, имел широкий набор жизненных притязаний. То ли он решил себя испытать, то ли его по-настоящему влекла романтика «плохих компаний», только однажды он пришел на Лису. Уж не знаю, как ему удалось доказать, что он имеет право проводить здесь время, меня тогда не было. Но он это сделал. Его приняли за своего. За это он расплатился своей красивой фамилией: стал Оболой.

― Крот, чего брать будем? ― обратилась Ленка к главарю. ― «Тридцать третий», «Как дам» или «Три топора»?

Все это были переиначенные названия дешевых советских портвейнов. «Тридцать третий» ― портвейн № 33. «Как дам» ― азербайджанский «Агдам». А «Три топора» ― так в народе называли портвейн № 777 из-за сходства графики цифры семь с формой топора. Говорили, что все эти портвейны ― не крепленое вино, а просто смесь виноградного сока со спиртом. Дрянь, одним словом, бормотуха. Я была склонна этому верить: меня от них всегда мутило.

― А может, сухаря возьмем? ― предложила я. Так мы называли белое сухое вино «Рислинг». Оно было кислым, зато настоящим. Мы с девчонками всегда делали выбор в его пользу. Тем более, что «Рислинг» был ненамного дороже портвейна.

 

― Если не будет бормотухи, возьмем сухаря, ― сказал Банан, вставая со скамейки. «Рислинг» намного уступал крепостью портвейну. А ребята всегда предпочитали пить что покрепче. ― Пошли, Красный!

Они скрылись за углом дома. Крот проводил их взглядом и сильно ударил по струнам гитары:

― Ну что, споем?

― Давай, Крот! ― придвинулась к нему Ирка Решетникова. Ленка Круглова снова уселась к Перцу на колени. Обола с девчонками на соседней лавочке затихли. ― Давай про старушку-маму! Или «Таганку»!

Крот хорошо играл на гитаре и выразительно пел густым хрипловатым баритоном блатные песни. Знал он их в немереном количестве. Да и не только он. Тогда воровской жаргон и блатные песни звучали повсюду. Иначе и быть не могло. Мы жили в стране, где сталинские репрессии превратили в зэков миллионы людей. В стране, пережившей послевоенный всплеск преступности. Где совсем недавно, в хрущевскую «оттепель», из тюрем и лагерей освободились сотни тысяч заключенных. И были среди них не только невинно осужденные…

Тюремная субкультура пронизывала всю жизнь СССР.

Крот пел о тяжелой воровской доле, о чести вора, его подвигах, тоске, любви и страданиях. Нам все это очень нравилось.

 

Он бежал из лагеря в голубые да-али,

Он бежал из лагеря ночи напролё-ё-о-от,

Чтобы увидеть Танечку и старушку-ма-а-аму…

 

Спустя несколько лет я поняла, что большинство текстов блатных песен были откровенно бездарными: примитивными и сентиментальными. Но тогда они производили на всех нас сильное впечатление. Иные девчонки, слушая особо слезливые баллады Крота, всхлипывали. Наиболее известные песни за ним начинала подтягивать вся компания. А «Таганку» мы орали так, что в окрестных домах дрожали стекла. Из окон высовывались жильцы:

― Хулиганье! Сейчас милицию вызовем!

Мы переругивались с ними и пели до тех пор, пока во дворе не показывался милицейский «козлик». Тогда наш хоровой коллектив в срочном порядке разбегался во все стороны!

Но сильно шумели мы редко. Только тогда, когда выдавался совсем уж тоскливый вечер и денег на вино наскрести не удавалось. Сегодня же все было в порядке: ждали Банана и Красного ― с добычей. Поэтому Крот не поддался на уговоры Ленки Кругловой: «Таганку» петь не стал.

Ритмично ударяя по струнам и чеканя слова, он придал голосу характерной хрипотцы:

 

Мне нельзя на волю ― не имею права, ―

Можно лишь ― от двери до стены…

 

 

Это была песня Владимира Высоцкого. Она в исполнении Крота звучала редко, но нравилась мне больше остальных. Теперь я этому не удивляюсь. Высоцкий оказал уголовному миру неоценимую услугу: ярко, зримо, значимо выразил то, о чем невнятно пытались пропеть бесталанные тюремные барды.

Я присела на лавочку возле Оболы. Маленькая Лялька тут же слезла с качелей и пристроилась рядом. Я посадила ее на колени. Девочка хлюпнула красным от холода носиком-кнопкой и прижалась ко мне.

Лялька была абсолютно заброшенным существом лет семи-восьми от роду. Росла она без отца, жила с матерью-пьяницей. У Ляльки был только один комплект одежды: потрепанная и нестираная школьная форма, грязноватое пальтецо и видавшие виды детские ботинки. Конечно, с таким заморышем никто из сверстниц дружить не хотел. Да и родители не разрешали им играть с дочерью алкоголички. После школы Лялька слонялась по дворам одна, а вечерами торчала на Лисе. Наши девчонки ее привечали, угощали конфетами. Домой она приходила только переночевать. Побывав у нее в гостях, я поняла, в чем дело.

Как-то она затащила меня в свое жилище. Я тогда чуть в обморок не упала от неожиданности. Такого и в страшных снах не увидишь! Однокомнатная квартира, в которой жили Лялька и ее мать, сгорела. То есть во время пожара выгорела изнутри дотла. Я оказалась посреди мрачной пещеры: черные голые стены с обрывками проводки, над головой ― покрытый сажей потолок, под ногами ― головешки обугленных паркетных плашек. Посреди комнаты стоял круглый стол. На нем валялись пустые консервные банки из-под кильки в томате и засохшие куски хлеба. В углах комнаты на полу лежали грязные матрасы. На них, видимо, Лялька с матерью и спали…

― Ну, как дела? ― спросила я, поглаживая ее по жиденьким светлым волосикам.

― Вчера дядя Жора мамку побил. У нее теперь фингал под глазом, ― пожаловалась Лялька. Жора был одним из сожителей ее матери. ― А еще один грузин на Палашах мне подзатыльник дал…

«Палашами» называли колхозный рынок, что располагался недалеко от Патриарших прудов, в Большом Палашевском переулке. Вечно голодная Лялька приворовывала на нем: таскала с лотков чернослив и орехи. Я нащупала в кармане единственный оставшийся там рубль и отдала его Ляльке:

― Не воруй у грузин. Купи себе орехов.

Лялька заулыбалась, благодарно сморщила носик и крепко обняла меня за шею.

― Ага, не ждали! А вот и мы! ― раздался из-за кустов веселый ор Банана. Он выскочил к песочнице, победно тряся над головой двумя бутылками портвейна «Агдам». За ним появился Красный, прижимая к груди еще три. Быстро они обернулись!

― Девки, кто из горла не будет, вон, на кусте стакан висит! ― сказал оживившийся Крот. И достал из кармана нож, чтобы срезать с бутылок плотные пластмассовые пробки.

И тут, как из-под земли, на площадке возник Афоня. Я сняла Ляльку с колен и зачем-то встала. Сунула в рот сигарету. Махнула ему рукой:

― Привет!

Я была в него тайно влюблена. Девичье сердце покорил обаятельный черноглазый цыган. Ему было тридцать пять лет, но выглядел он как юноша. Стройный и гибкий, курчавый, с вечным румянцем на смуглых высоких скулах и яркими чувственными губами ― Афоня был красив. А еще, так же, как и Крот, отлично играл на гитаре и пел. Но исполнял не только «блатняк». Порой он выступал совершенно неожиданно. Задумывался, опускал голову, пальцы его осторожно перебирали струны. Звучал красивый перебор, и Афоня начинал исполнять одну из песен Булата Окуджавы.

 

Заезжий музыкант целуется с трубою.

Пассажи по утрам так просто, ни о чем…

Он любит не тебя, опомнись, Бог с тобою!..

 

Именно Афоня открыл для меня авторскую песню. Душевность, мягкая лиричность, красота слога, тонкий юмор или глубокая мысль ― в ней я нашла все то, что неосознанно ждала от «блатняка» Крота. Через несколько лет я увлекусь авторскими песнями всерьез. Но пока увлекалась Афоней ― он так здорово их исполнял!

Позже я поняла: все то, о чем словами Окуджавы пел Афоня, не имело к нему никакого отношения. Его цыганская натура тянулась к эстетике высокой поэзии, благородных мыслей и чувств. Но не более. Афоня мало о чем задумывался, а душа его дремала.

Он был алкоголиком. Нигде не работал и целыми днями ошивался по округе в поисках спиртного. С ребятами он держался на равных, как говорится, «не выделывался». Его любили за веселый нрав и умение играть на гитаре, принимали и угощали вином в любой компании ― и на Лисе, и на Полярниках, и у Воров. Но этого ему было мало. И тогда он стоял с местными пьяницами у магазина «Вина-воды» на Герцена или распивал водку в подворотнях на троих. Он никогда сильно не напивался. Но постоянно находился под хмельком. Как ему удавалось при таком образе жизни сохранять внешнюю привлекательность, веселую беспечность и цыганское обаяние ― одному Богу известно!

Афоня сделал мне ручкой и, лукаво поблескивая черными маслинами глаз, проследовал мимо. Ему не было до меня никакого дела. Он давно положил глаз на Ирку Решетникову. Она же каждый вечер целовалась с Бананом, но все чаще стала поглядывать и на Афоню. Все чаще отвечала на его знаки внимания. Я ревниво наблюдала за ними и злилась на старшую подругу. Путалась бы с мордатым пэтэушником Бананом ― нет, моего цыгана ей подавай! Дурацкое Решето!..

Крот первым сделал из бутылки несколько глотков и передал ее Афоне. Ирка стояла рядом и заливисто хохотала. Афоня выпил, приобнял ее за талию и зашептал что-то на ушко. Она, кокетливо улыбаясь, слушала. Потом приняла из его рук бутылку и, томно вытянув губы, отхлебнула из горлышка портвейн. Банан поодаль распивал с Перцем и Красным. Он не обращал на игры своей подружки никакого внимания. Какая разница? Ирка отскочила ― завтра Ленка поцелует. А цапаться с Афоней кому охота, за него Крот…

Жгучая ревность подсказывала мне, чем все это закончится. Ирка поссорится с Бананом. Найдет какой-нибудь пустяковый повод, чтобы с ним разойтись. И станет гулять с Афоней. А я буду смотреть на них, как последняя дура!

Бутылка дошла до меня. В ней оставалось не меньше, чем полстакана портвейна. Я зло, в один присест, выпила все до дна. Терпкое вино обожгло горло. По телу разлилась горячая волна.

Ну и черт с ними! Я отбросила пустую бутылку в сторону и закурила. Все равно у меня не было никаких шансов. А вот Решето еще с Афоней наплачется!

Так оно и случилось. Через год Ирка Решетникова забеременела от Афони. Цыган, конечно, замуж ее не позвал: какой из него семьянин! Его образ жизни нисколько не изменился, только вот на Лисе он появляться перестал: избегал встреч с Иркой. Она родила девочку и вслед за Афоней пропала с Лисы навсегда. Больше я никогда ее не видела.

Я снова села на лавочку, маленькая Лялька тут же плюхнулась рядом. Крот с ребятами затянули очередной «блатняк» ― «А на дворе чудесная погода…» Аркаши Северного. Обола продолжал рассказывать анекдоты, девчонки хихикали. Выпитое вино мягко ударило в голову. Стало тепло и спокойно. Лялька достала из кармана печенье и стала задумчиво его грызть. Выглядела она печальной. Мне захотелось поднять ей настроение:

― Слушай, а хочешь, я тебя научу песенник делать?

Тогда, в середине 70-х, мы заслушивались песнями модных ВИА ― вокально-инструментальных ансамблей. Они имели оглушительный успех. ВИА создавались по типу зарубежных рок-групп ― «Битлз», «Пинк Флойд», «Роллинг стоунс», «Скорпионс»… Суперпопулярный западный рок был в стране под запретом. Его слушали, покупая у фарцовщиков импортные грампластинки или воспроизводя плохие записи на катушечных магнитофонах. А вот официально разрешенные ВИА можно было услышать везде. Они выступали на радио, на телевидении, давали концерты по всей стране. Конечно, им не позволяли играть рок. И вообще, мало что позволяли. Но все-таки они во многом стали советскими аналогами зарубежных рок-групп, от которых сходила с ума Европа и Америка. Музыканты в ВИА играли на электрогитарах, электроорганах, синтезаторах. Как и полагается, вовсю использовали ударные, усилители, звуковые спецэффекты. Выдавали сильный, разнообразный, профессиональный вокал и богатые аранжировки. В общем, были на уровне.

Пели ВИА, в основном, о любви, и делали это классно. Девчонки их обожали! Ансамбли «Веселые ребята», «Песняры», «Самоцветы», «Поющие гитары» были необычайно популярны. Лучшие их песни девочки записывали в специально заведенные для этого тетрадки ― песенники. Мы с Юлькой Горбовой и Олькой Морозовой тоже такие имели. Нам очень хотелось украсить странички с текстами оригинальными изображениями. Но не рисовать же на них виньетки акварелью! Мы, конечно, делали и это, но к песням о любви просились цветные фотографии рок-музыкантов, влюбленных пар, цветов и живописных пейзажей. А где было их взять?

― И знаешь, что мы придумали? ― рассказывала я Ляльке. ― Заходим в какой-нибудь дом, где шишки всякие живут, ну, ты знаешь. И начинаем звонить по квартирам: «У нас в школе сбор макулатуры! У вас есть ненужные газеты?» А что? Обычное пионерское дело! Ну, нам и выносят всякое… Мы соберем целую кучу макулатуры и в ней обязательно какие-нибудь иностранные журналы с фотографиями находим. На худой конец, «Крестьянку» или «Работницу». В них тоже можно что-то для песенника найти. Поняла? Потом вырезаем картинки и наклеиваем в песенник.

― Ну, вы и хитру-уши! ― восхитилась Лялька. ― Я тоже песенник хочу! ― воодушевилась она. Даже печенье грызть перестала.

― Я тебе свой принесу, для начала можешь из него песни списать.

― А фотографии?

― Вот пойдем мы с Юлькой и Олькой за макулатурой ― и тебя с собой возьмем!

Лялька вскочила с лавочки и радостно запрыгала.

― А ты дашь мне три копейки? ― вдруг спросила она.

― Зачем тебе? ― растерялась я.

― Как зачем?! Ты же обещала! Помнишь, как вы с подружками деньги на мороженое собирали?

Ах, да! На днях я рассказывала Ляльке и об этой нашей детской хитрости. Когда мы учились в начальных классах, придумали способ выманивать у взрослых мелочь на мороженое. Вообще-то, деньги на лакомства у меня всегда были от тети Наташи. Но я предпочитала тратить их в магазине ВТО. А на всякую ерунду типа конфет или мороженого интереснее было добывать их с подругами. Тогда на улицах повсюду стояли будки с телефонными автоматами. Люди часто ими пользовались: телефоны были далеко не в каждой в квартире, а о сотовой связи в те времена даже писатели-фантасты не думали. Если нужно было сделать звонок, человек опускал в узкую прорезь на корпусе автомата двухкопеечную монету, и телефон начинал работать. Так вот... Юлька заходила в телефонную будку, принимала расстроенный вид и начинала легонько стучать кулачком по аппарату. Я вставала посреди тротуара с трехкопеечной монетой в руке и обращалась к первому же встречному:

― Помогите, пожалуйста! У нас автомат двушку проглотил! А нам позвонить срочно надо! Разменяйте три копейки!

И протягивала ему свою монету. Обычно прохожие не желали возиться с разменом, да и не у всех оказывались в кошельке одновременно копейка и двушка. Но так как надобность в телефонном автомате периодически возникала у каждого, двушка находилась всегда. Ее-то мне и давали. Просто так. Дарили. Очень уж достоверно мы с Юлькой исполняли свои роли.

Одиннадцать таких обращений ― и двадцать две копейки в кармане! Мы с Юлькой бежали к лотку с мороженым и покупали два эскимо на палочке! Класс!

На Ляльку, вечно озабоченную вопросом пропитания, мой рассказ произвел громадное впечатление. Она воспылала желанием опробовать нашу хитрость. Я обещала подарить ей трехкопеечную монету, но забыла об этом.

― У меня сейчас нет, ― виновато сказала я. ― Завтра принесу.

― А как вы еще деньги на мороженое доставали? ― продолжала допрашивать меня Лялька.

Я вспомнила, как мы с Юлькой в жаркие летние дни ходили купаться в фонтане на Пушке.

― Мы в одних купальниках туда отправлялись, ― рассказывала я Ляльке. ― Идем по дворам, на нас никто внимания не обращает. Мы же маленькие тогда были, вот как ты…

Фонтан на Пушкинской площади был такой же мистической достопримечательностью столицы, как и фонтан «Дружба народов» на ВДНХ. Среди приезжих существовало поверье: бросишь в один из них монетку ― обязательно еще раз побываешь в Москве! Поэтому дно фонтана на Пушке было сплошь усеяно медяками. Попадались среди них и металлические полтинники, и даже рубли. Мы с Юлькой залезали в нишу бассейна, визжали и резвились под холодными струями фонтана, а заодно и собирали со дна монеты!

― Там не только на мороженое, а еще и на пирожное с лимонадом собрать можно было! ― завершила я свой рассказ. Лялька снова запрыгала возле лавочки:

― Скорей бы лето!

 

― А вот и наши подружки! Живут они на Пушке! ― дурным голосом завопил стишок собственного сочинения подвыпивший Перец.

На Лису вошли две худые длинноволосые девушки ― Вика и Лиза. Они были из центровых хиппи, тусовались возле памятника Пушкину. Представители еще одной знаковой субкультуры, существовавшей в те годы в СССР.

Хиппи я видела часто. Они собирались на Пушкинской площади, на Старом Арбате, на «Гоголях» ― Гоголевском бульваре, на Знаменке… Я их не понимала. Носили они длинные неопрятные прически, одевались кое-как: ходили в каких-то балахонистых мятых тряпках, а джинсы надевали рваные или исписанные лозунгами на английском языке. Тоже вроде стиль и эпатаж, как у меня, но очень уж неряшливый. Разговоры хиппи вели скучные. Философствовали о свободе и любви, расширении сознания и отказе от «совковых» ценностей жизни. Развлекались тоже своеобразно. Читали Евангелие и книжки о буддизме. Курили «траву», глотали какие-то наркотические таблетки, лежали на газонах. Сидя на тротуаре, пели под гитару что-то туманно-невразумительное, а за это просили у прохожих деньги. Мне все это не нравилось. Еще они распространяли самиздат, то есть тайно тиражируемую запрещенную в СССР литературу. У них можно было купить или взять почитать «Мастера и Маргариту» Булгакова, «Доктора Живаго» Пастернака, стихи поэтов Серебряного века. Об этих произведениях много говорили. Но я до них в то время просто не доросла.

 

В общем, хиппи меня не интересовали. Поэтому с Викой и Лизой я общалась мало. Правда, пятнадцатилетние приятельницы были девчонки простые. Они не заморачивались сложностями хипповских воззрений и не умничали. Им нравились блатные песни, и они приходили на Лису послушать Крота или Афоню.

Вика была большой любительницей наркотиков и нередко находилась «под кайфом». Тогда она или непрерывно хихикала, или тупо глядела на вольер с лисой мутными глазами. Что там можно было увидеть интересного ― было известно ей одной. С наступлением темноты лиса забивалась в низенький деревянный домик, стоящий в одном из углов ее обиталища. И до утра носу из него не казала. Но одурманенная Вика, похоже, ее наблюдала!..

Лиза наркотики не употребляла, зато очень любила поговорить о сексе. Она все время таскала с собой самиздатовские книжки, пряча их под цветастым пончо. Может быть, она и ценила творчество Солженицына или стихи Марины Цветаевой. Только на Лису приносила исключительно порнографические романы. Их читали все наши девчонки: Лиза позволяла забирать эти книжки домой. Все, что в них излагалось, притягивало и тревожило меня, как это происходило всегда, когда на Лисе велись разговоры о половых отношениях. Но однажды я прочла о горячей любви молодой монашенки и медведя. Потом ― про бурный роман двух юных идиоток Элис и Матильды. После этого мой интерес к подобного рода литературе угас.

Длинноволосые подруги подошли к нам. Вику покачивало. Она глупо улыбнулась и сказала:

― Никого сегодня в гости не ждете? Ха! А сюда Кретова со своими собирается! Идут с Патриарших, мы видели!

Это была плохая новость. Хмельная беспечность оставила меня. Настроение упало. Я почувствовала тревогу. И даже, кажется, страх… Вечер будет испорчен, как был испорчен любой другой, проведенный в компании с Катькой Кретовой. Но это полбеды. Что-то подсказывало мне, что сегодня наша встреча добром не кончится. А я столкновения с Кретовой не хотела.

Она была заправилой у девчонок с Полярников.

И я не знала, хватит ли у меня духу ей ответить.

***

Для Крота не существовало границ между территориями «плохих компаний». Связываться с ним никто не хотел. Он частенько наведывался на Полярники и крутил любовь с Катькой Кретовой. Эта семнадцатилетняя дылда возомнила о себе черт знает что и стала часто приходить с подругами на Лису. Прогонять их никто из ребят не смел: Крот разрешает ― значит, можно. Девчонки с Полярников вели себя у нас как полагается. Ну, как все, на равных: разговоры, анекдоты, байки, приколы, смех. Мы с ними ладили. А вот их главарь Кретова была агрессивная, наглая беспредельщица. Мало ей власти на Полярниках ― она решила подмять под себя и нас, девчонок с Лисы!

Действовала она осторожно. Решетникову и Круглову не трогала: они были оторвы, к тому же все время крутились возле старших ребят. Кретова сосредоточилась на девчонках помладше ― тех, что обычно сидели на лавочке с Оболой. На той лавочке, куда постоянно присаживались и мы с маленькой Лялькой.

Сначала она просто высокомерно молчала, слушала наши разговоры. Потом стала презрительно фыркать: недоумки, мол. Потом ― потихоньку обозначать свое превосходство, затыкать рты:

― Да чего ты гонишь! Замолкни, если не знаешь!

Не прошло и недели, а она уже позволяла себе оскорбления и вопросы, ответить на которые вразумительно ― значило пойти на конфликт:

― Чего лыбишься, дура? Чего вылупилась?

Девчонки ей не отвечали. Они находились в растерянности. Для Лисы ее хамский прессинг был чем-то новым. В нашей компании существовала иерархия, но в ней уважали достоинство каждого, один не подавлял другого. Крот был главным. Но не нуждался в унижении ребят, с которыми проводил каждый вечер…

Никто из девчонок не знал, что делать с Кретовой. Здесь мог бы сказать свое слово хотя бы Обола. Ведь он все время находился рядом. Но паренек не имел права вмешиваться. На Лисе существовало правило: у девок свои дела, у ребят ― свои. Никто никому не мешает. Но и не помогает.

Шло время, и Кретова вела себя все более разнузданно. Все более обидными становились ее выходки. Все более фамильярными и грубыми ― обращения к девчонкам. Все более узким ― пространство, которое они могли занимать в ее присутствии.

― Отзынь, козявка! ― говорила она, толкая на лавочке кого-нибудь в бок. ― Места, что ли мало? Не видишь, я пришла!

Ее расчет был прост. Постепенно перейти все границы принятого равноправного общения, подавляя страхом применения силы. И утвердить свой деспотический закон. Он давал ей право унижать нас так, как она делала это с девчонками на Полярниках.

Силу Кретова имела. Иначе не выступала бы. Здоровая была девка. И жестокая. Могла ударить в лицо, повалить противника и безжалостно бить его ногами. Я видела, как она дралась с девчонками Воров на Патриарших прудах. Картинка была не для слабонервных!

Иногда я смотрела на нее с удивлением. Симпатичная, высокая… Убрать бы эту ее босяцкую сутулость, снять серую безликую куртку, стереть с лица гадкую ухмылку ― мог бы получиться очень интересный экземпляр. С интересной судьбой… Задатки ее природы выдавали вексель на вполне достойную самореализацию. Но Кретова этим пренебрегала.

Меня она пока не трогала. Не знаю почему, но не решалась. Я не раз чувствовала на себе ее внимательный взгляд. И напрягалась в ожидании нападения. Я готовилась дать отпор, но не знала, как поведу себя в решающий момент. Она же была на голову выше меня. На пять лет старше. Если дело дойдет до драки, мне конец!

С другой стороны, я чувствовала, что не смогу не ответить на ее хамский вызов. Изо дня в день во мне разрасталось возмущение. Какого черта, в конце концов! Чего ей не хватает? Почему ей нужна не дружба, а наше унижение?! И почему она считает, что имеет право нас оскорблять?! Кто она такая?!

― Кретова идет, ― сказала Вика. И я всей кожей почувствовала, что стычка неминуема. Мне захотелось ее отсрочить.

― Пошли погуляем, девки! ― весело сказала я. ― Еще где-нибудь посидим, покурим!

 

Девчонки, как одна, встали с лавочки. Общаться с Кретовой никто не хотел. Наша небольшая компания двинулась со двора. Маленькая Лялька семенила рядом, крепко уцепившись за рукав моей куртки. Вика с Лизой подумали и почему-то увязались за нами.

***

Я не помню, как нас угораздило попасть на территорию того детского сада. Наверно, мы кружили по дворам, а потом решили покурить в каком-нибудь тихом месте. По-моему, стал накрапывать дождь, нам понадобилось укрытие. И мы не придумали ничего лучше, чем перелезть через ограду детского сада и расположиться под крышей большой деревянной беседки. В ней вдоль стен тянулись длинные лавочки, на них мы и уселись.

И тут появилась Кретова со своей компанией. Они шли по двору в сторону Лисы. Позже я пыталась сообразить, какими ветрами их к нам занесло. Кретова отлично знала кратчайший путь от Полярников к Лисе. Он проходил далеко от детского сада... Мы, конечно, сделали ошибку. Заболтались и уклонились в сторону Патриарших прудов. Но ненамного, да и забирали все время в сторону. Мы не должны были встретиться с Полярниками. Но это случилось. Как говорится, чему быть ― того не миновать.

Проходя мимо ограды, Кретова нас не заметила. Но огоньки сигарет и голоса в беседке привлекли внимание ее девчонок. Они остановились, раздались приветственные крики. Кретова обернулась, пригляделась, и на ее лице заиграла плотоядная улыбка. Если она до сих пор и думала о встрече с Кротом, то сейчас, скорее всего, о ней забыла. Ей предоставлялась прекрасная возможность поглумиться над нами в свое удовольствие без лишних свидетелей. Я подозревала, что на Лисе она сдерживала крайние проявления своей низкой натуры: стеснялась присутствия старших ребят. Именно стеснялась, а не боялась. Бояться ей было нечего: ребята, как было заведено, в девчачьи разборки не лезли. Но все-таки она была подружка Крота и, наверное, не желала выступать при нем в особенно неприглядной роли.

А здесь она могла выделываться, как душе угодно…

Через минуту девчонки с Полярников уже сидели в беседке и оживленно с нами болтали. Кто-то сунул маленькой Ляльке шоколадку. Она бережно освободила от обертки половину лакомой плитки и, растягивая удовольствие, стала откусывать от нее маленькие кусочки. 

Кретова сидеть со всеми не стала. Она закурила и начала молча вышагивать перед нами по беседке туда-сюда, как часовой. Вид у нее был такой, будто она решала серьезную проблему. Решение вроде бы не давалось, и поэтому она злилась.

Я ее проблему знала. Она была сволочь. Ей хотелось сильных сволочных ощущений. И сильного действия, которое даст ей эти ощущения. Ее не устраивала атмосфера непринужденной дружеской беседы. Но повода для скандала она пока не находила.

Девчонки затеяли с Викой и Лизой горячий спор «о хиппанутых на Пушке». В другое время я бы с удовольствием приняла в нем участие, сказала бы пару веских слов. Но сейчас мне было не до хиппи. Я всей кожей ощущала растущую агрессивность Кретовой. Моя тревога усиливалась.

Возле беседки стоял пустой мусорный контейнер. В своем идиотском караульном марше Кретова доходила до ограждения беседки, просовывала ногу между балясинами и била по «мусорке» ботинком. Раздавался громкий удар, металлический ящик гудел, Лялька всем тельцем вздрагивала. Девчонки искоса поглядывали на Кретову, но ничего не говорили. Она снова возвращалась к нам. И опять шла к контейнеру. В один из таких подходов она перегнулась через перила и рывком откинула с него крышку. Та с диким грохотом хлопнулась о стенку ящика, все испуганно замолчали.

Все-таки она была психопатка, каких мало!

Вика имела неосторожность произнести это соображение вслух. Задумчиво и тихо так сказала:

Во психованная!..

В наступившей тишине ее слова прозвучали очень внятно. Кретова их услышала.

Она вскинулась. Викина фраза сработала как детонатор. Что-то в этом роде Кретовой и было нужно! Наконец, право на сильное действие получено! Она с наслаждением выдавила из себя натужную злобу:

Что ты сказала, с-с-сучка?! Ну-ка, повтори!

И двинулась на Вику. Та испуганно втянула голову в плечи. Кретова подошла к ней вплотную:

Слышь, ты, мочалка драная! Еще раз вякнешь ― урою! ― И резко вскинула расставленную пятерню, как бы собираясь ударить. Но не ударила, а отвесила Вике сильный щелбан. Девушка вскрикнула.

Кретова перешла все границы. На Лисе никто так себя не вел. В драках с Ворами или Полярниками ребята делали намного более грубые вещи. Но на Лисе, среди своих, ― нет! И Кретова раньше не рисковала выступать у нас в гостях столь цинично, как сейчас.

Попались мы в этой беседке, подумала я…

Девчонки в страхе замерли. Я была готова лопнуть от напряжения. Но пока не знала, что делать. Кретова сделала хитрый ход. Совершила насилие, доставила боль, унизила Вику, оскорбила. Но щелбан ― не удар по лицу. Не кидаться же из-за него в драку! А потом, что это будет за драка? Она ведь «уроет», как обещала. Только не Вику, а меня…

Да, я не знала, что делать. И не знала, смогу ли вообще сделать хоть что-нибудь!

Мне было страшно…

И тут масла в огонь добавила маленькая Лялька. Она к тому времени уже доела шоколадку. Ребенок насытился и почувствовал себя сильным и смелым!

Не трожь Вику! ― гневно закричала Лялька. ― Вика хорошая! А ты ― плохая! ― Она вскочила, скомкала в кулачке шоколадную обертку вместе с фольгой и кинула в Кретову: ― Вот тебе!

Бросок удался. Бумажная «бомбочка» угодила Кретовой прямо в глаз! Она бешено вылупилась на Ляльку:

Ах ты, засранка вонючая!

Кретовой было все равно, с кем воевать. Она вошла в раж и уже ничего не соображала. Подскочила к Ляльке и отвесила ей подзатыльник.

Подняла бумагу с пола! ― заорала она.

Лялька покачнулась от удара, ее пухлые, измазанные шоколадом губки искривились, на глаза навернулись слезы. Она опустила голову, медленно, как бы неуверенно, положила ладошку на затылок и тихо заплакала. Я увидела, как ее слезы закапали на деревянный настил беседки.

Во мне как будто взорвалась граната. В груди, в голове полыхнуло рваное яростное пламя. Оно мгновенно выжгло внутри все ненужное ― сомнения, страх, возмущение, тревогу, неуверенность, слабую надежду на благополучный исход этого вечера… Весь этот хлам! Я видела Лялькины слезы на полу беседки и ее жалкую, сгорбленную, дрожащую от слез фигурку. Это стало главным. Все остальное теперь не имело значения.

Я встала, не сводя с нее глаз.

Подняла бумагу с пола! ― тупо орала Кретова, нависая над девочкой. ― И выкинула! ― Она указала на мусорный контейнер.

Лялька стояла, опустив голову, и плакала. Кретова схватила ее за шиворот:

Давай! Или я тебя сейчас туда выкину!

Меня захлестнуло жгучее бешенство. Теперь кроме этого я ничего не ощущала. Оно с дикой силой распирало каждую клетку, рвалось наружу. Я вся гудела от напряжения. В мозгу билась единственная мысль: мне нужно раздавить Кретову! Превратить ее в Лялькину обертку от шоколада!

Кретова перехватила Ляльку поперек туловища, подняла, прижала к бедру и потащила к мусорному контейнеру. Девочка заревела в голос.

Ты что делаешь, дрянь?! ― Я удивилась, насколько низко прозвучал мой голос. Я не говорила, а рычала. Кретова, не оборачиваясь, зло пропыхтела:

Заткнись! И до тебя дело дойдет!

Она посадила Ляльку на перила беседки, схватила ее за грудки, подняла над контейнером и опустила в него. Лялька пропала из виду. Кретова захлопнула крышку, на меня пахнуло кислой вонью помойки.

Открой! Пусти! ― кричала и плакала девочка. Тяжелая крышка контейнера приподнялась и снова со стуком упала: Лялька пыталась ее откинуть, но не смогла. ― Выпусти меня!

Я двинулась к Кретовой. Она деловито отряхнула руки и повернулась ко мне:

Ну, иди сюда, падла!

И сделала два быстрых шага навстречу.

Наверно, это страшно, когда на тебя набегает взбесившаяся лошадь. Ты понимаешь, что еще миг ― и она тебя снесет, растопчет, превратит в сломанную куклу. И что будет очень больно. В тот момент Кретова была для меня такой лошадью: я едва доставала ей до плеча. Но мне даже и в голову не пришло уступить этой здоровенной кобыле дорогу! Я должна была прекратить безобразие, покончить со всем этим. Достать несчастную Ляльку из вонючего мусорного ящика и утереть ей слезы.

Кретова надвигалась. Нас разделял один шаг. Она могла сбить меня с ног одним ударом. Поэтому я должна была ударить первой. «Но только не рукой, ― мелькнула мысль. ― Не рукой! Это все равно, что долбить в стенку беседки…»

Я притянула колено правой ноги к груди и резко ударила ее пяткой в живот. На мне были кожаные сапоги на высоком остром каблуке с металлической набойкой. Каблук врезался ей под дых.

Взбешенная Лошадь стала как вкопанная и захрапела… Кретова выпучила глаза и заклекотала, хватая воздух открытым ртом. Согнулась и свалилась на бок. Схватившись за живот, скрючилась у моих ног. Я теперь не видела ее лица, только слышала надрывный судорожный хрип.

Су-у-ука!.. ― с ненавистью простонала она. Оперлась рукой о пол и попыталась приподняться. Я с колотящимся сердцем смотрела на нее.

Нельзя позволить ей встать, думала я. В ином случае она не даст мне шанса уйти из этой беседки целой и невредимой. И Ляльке не даст. И Вике. Она ― беспредельщица. Поэтому останется лежать.

Я снова с силой ударила ее ногой в живот. Она охнула от боли, но все-таки продолжала упираться рукой в пол. Здоровая все-таки была девка! Я ударила еще раз. И еще. Она свернулась в клубок и затихла.

Лежи, ― тихо и твердо сказала я.

Кретова, выкатив глаза, отрывисто дышала в пол. Встать она уже не могла. Лялька, приподняв крышку контейнера, с ужасом смотрела на происходящее. Я оглянулась. В темноте беседки белели вытянутые испуганные лица девчонок. Прижавшись друг к другу, они не сводили с меня глаз. «Как бандерлоги перед питоном Каа», ― вспомнила я популярный тогда мультик про Маугли.

Мне нечего было им сказать. То, что произошло, обсуждать было бессмысленно.

 

Уняв нервную дрожь в руках, я помогла Ляльке выбраться из мусорного контейнера. Потом взяла ее за руку и повела домой.

***

Всю следующую неделю вечерами я сидела дома. На Лису не ходила. А в школу и обратно пробиралась с большой осторожностью. Я каждый день ждала, что меня убьют. Кто? Да все! Полярники, жаждущие мести за избиение предводительницы их девчонок. Крот ― за свою подружку. Перец, Банан и Красный ― за оскорбление чувств их главаря…

Мне казалось, что расплата неминуема. Рано или поздно она должна была произойти. Но я не собиралась сдаваться. Тем более, оправдываться и унижаться, надеясь на снисхождение мстителей. Пусть лучше убьют! Я готовилась к драке. Каждый день доставала из шкафа папины гантели и занималась с ними. Так долго, пока не падала от усталости. Глупо, конечно. Но это все, что я могла сделать в той ситуации.

Я постоянно думала о том, что произошло. И с удивлением обнаружила, что задаюсь вопросами, которые никогда раньше у меня не возникали. Ну, хорошо, думала я, Полярники будут меня убивать потому, что Кретова для них «своя». За своих стоят, даже если они не правы. Это закон. Но я ведь тоже защищала своих! Почему я должна за это отвечать? Это несправедливо! Я вынуждена была выступить против Кретовой потому, что ребята с Лисы не защищали нас! Они следовали другому закону: «Ребята в дела девчонок не вмешиваются». Но в случае с Кретовой он противоречил первому!

Как-то нелепо все получалось. Законы «плохих компаний» были какими-то… неправильными. Но если так, нужно же договариваться! По-человечески! Я стала спрашивать себя: зачем ребятам беспощадно драться только из-за того, что одни из них живут в ста метрах от Патриарших прудов, а другие ― в пятистах? Бред какой-то!.. И почему Крот предоставил Кретовой карт-бланш в общении с девчонками Лисы? Она же с Полярников, чужая! Как говорил отец: «Закон ― что дышло: как повернешь, так и вышло!» Но если уж Крот это сделал, почему не объяснил Кретовой, как у нас принято себя вести? Трудно найти слова?! Я точно не знала, что он решит со мной делать. Я ― девчонка из его компании. Кретова ― чужая. Я ― своя. Но у нее с Кротом ― любовь. Здесь тоже нужно договариваться ― со мной, с собой, со всеми. Но ведь он не будет об этом думать. Даст кирпичом по голове, и дело с концом!..

Я измучилась, запуталась и однажды решила: пойду на Лису! Хватит прятаться и сидеть в неизвестности! Будь что будет!

В этом деле нужно было поставить точку.

***

Я зашла на детскую площадку возле вольера с лисой, сжав в карманах куртки кулаки. Была готова ко всему. На Лисе, как обычно, тренькала гитара, вспыхивали огоньки сигарет, раздавался смех. Вся компания была почти в полном составе. На скамейке возле песочницы сидели Крот, Банан и Перец. Ленка Кругляш устроилась на коленях у Красного. Ирка Решето поодаль целовалась с Афоней. На соседней лавочке Обола веселил девчонок анекдотами. Маленькая Лялька качалась на качелях. Завидев меня, она радостно вскрикнула. Подскочила и повисла на моем рукаве:

Ну, где ты была?! Я уж думала, ты никогда не придешь!

Ленка Кругляш приветливо махнула мне рукой:

Здорово, боец! Где пропадала? Слыхали о твоих подвигах!

Крот кинул на меня ничего не выражающий взгляд, ударил по струнам и вполголоса запел про старушку-маму. Перец защекотал Ленку, она стала визжать, Красный захохотал.

Я оглушённо молчала. Получается, что моя драка с Кретовой не имела для ребят никакого значения?! «Подвиг», «боец» ― и все?! Я ничего не понимала.

Оль! − окликнули меня девчонки с лавочки. ― Иди сюда, для тебя место есть!

Меня назвали по имени! На Лисе! Впервые! Интересный вырисовывался вечерок: сюрприз за сюрпризом!

Я подошла к девчонкам. Они дружно согнали с лавочки Оболу и усадили меня на его место. Лялька тут же устроилась у меня на коленях. Девчонки заговорили все разом. Оказывается, Кретова на следующий день после нашей стычки пошла к врачу, и ее положили в больницу. Лечили ей вроде бы отбитую печень. Или просто обследовали, неясно. Полярники хотели меня искать, но их девчонки рассказали все, как было. Разборку замяли: порешили, что Кретова творила над Лялькой беспредел и ответила за это. Крот тоже устроил на Лисе разбирательство: долго расспрашивал девчонок. Слушая про то, как вела себя Кретова, презрительно кривил губы. И, похоже, после этого потерял к ней всякий интерес. Кретова выписалась из больницы неделю назад, но на Лисе не появлялась. И Крот на Полярники не ходил.

Я удивилась. А потом подумала, что над этим не стоит ломать голову. Кто знает, каким образом мыслил Крот ― с его-то уголовной биографией!

Ну что, тогда все нормально! ― сказала я.

И в ту же секунду увидела Кретову. Она вошла во двор, остановила на мне взгляд, достала из кармана белый листок бумаги и решительно двинулась к нам.

«Ничего себе!» ― подумала я. Таких совпадений не бывает. Я не ходила на Лису целую неделю, а как только появилась ― через пятнадцать минут приперлась Кретова… Я покосилась в сторону ребят. Ленки Кругловой с ними не было. «Это она! ― сообразила я. ― Смылась по-тихому и позвонила Кретовой! Связала хвосты, интриганка чертова!»

Ленка вынырнула из кустов и снова уселась на колени к Перцу. Вид у нее был довольный. Лицо выражало крайнюю степень самого жадного любопытства.

Кретова приближалась. Я смотрела на нее и никак не могла понять, какие чувства испытываю. Страх? Нет. После драки в беседке, недельного затворничества и решения биться на Лисе за свою жизнь я ничего не боялась. Злость? Нет. Я победила Кретову, прекратила измывательства над нашими девчонками. И она для меня перестала существовать. Да, она была подлая гадина. Но мало ли вокруг плохих людей? Я не злилась. Я просто не хотела ее видеть. Но она, судя по всему, хотела видеть меня…

Кретова вошла на Лису и даже не взглянула в сторону Крота. А он не оторвался от гитары. Остальные наши ребята повели себя также: сделали вид, что не заметили ее. Она прошагала к лавочке и остановилась напротив меня.

«Если ударит, ― подумала я, ― дам ей ногой в голень, а там посмотрим».

Но Кретова не собиралась драться. Она помахала перед моим лицом листком бумаги, который держала в руке:

Знаешь, что это? Врачебное заключение о нанесении телесных повреждений! Ты мне внутренности отбила! Я с этой справкой в милицию пойду, поняла?! Ты у меня сядешь!

Я обомлела. Вот уж чего я не ожидала от Кретовой! Она же была до мозга костей дворовой шпаной! Милиционеров она не называла иначе, как «мусора» и «менты»! И вот теперь произносила такие речи!

Что-то в ней сломалось после избиения в беседке. Передо мной стояла другая Кретова, не та, которую я знала.

Я встала и выдернула у нее из руки бумагу:

А ребята что скажут?

Кретова опешила, лицо ее вытянулось. Не думала она об этом, что ли? Или поглупела? Никто и никогда на Лисе, Полярниках или у Воров, пострадав в драке, не фиксировал побои и не обращался в милицию. Таков был еще один неписаный закон «плохих компаний». Его нарушителей ждала суровая кара.

Я разорвала бумагу на мелкие кусочки и бросила в лицо Кретовой:

Жить надоело? Дура ты!

Сука! ― вскричала она, и мне показалось, что я снова вижу перед собой прежнюю Кретову ― взбешенную лошадь. Я ударила ее кулаком в грудь. Получилось сильно, не зря тренировалась с гантелями. Кретова закашлялась, отшатнулась и увяла. Нет, похоже, с лошадью я ошиблась…

Кретова молча повернулась и нетвердым шагом пошла прочь.

И тут раздался голос Крота:

Остынь, Платон!

Я обернулась и удивленно посмотрела на него. Крот усмехнулся, длинно сплюнул и склонился над гитарой.

***

Так в один день я обрела на Лисе имя и прозвище. Наверное, мне нужно было радоваться: мой статус в компании окончательно определился, при этом стал намного выше, нежели раньше. Во всяком случае, у девчонок. Теперь они всегда уступали мне место на лавочке и проявляли всяческое уважение.

Но радости не было. Конфликт с Кретовой заставил меня увидеть жизнь и нравы нашей компании в ином ракурсе. Он сорвал с Лисы ореол таинственности и романтизма, столь значимый для подростка. Я верила в справедливые законы этого мира, но теперь они не будоражили мое воображение. Мне пришлось дорого заплатить за их несовершенство и противоречивость. Я верила в героев-великанов с Лисы и Полярников, но теперь знала, что их там нет. Те, кого я принимала за героев, оказались обычными людьми. Я поняла это, когда одолела одного из них. Об Афоне же я теперь думать не желала. Пусть пьет водку в подворотнях и целуется с Решетом!

Я как будто расколола орех, а он оказался пустым.

Одним словом, наша компания уже не привлекала меня так, как раньше. Да и свободного времени стало меньше ― я начала заниматься в секции художественной гимнастики на Гоголевском бульваре. А на Лису теперь ходила редко.

 

Так продолжалось до тех пор, пока в моей жизни не появилась Моника.

Анонсы

  • Рада представить вашему вниманию    первую и вторую части моей книги )

SADTV.RU