ГЛАВА 4

АКТРИСА

      Эта история началась с того, что в нашем классе появился новый ученик ― Мишка Ефремов.

      Сначала все подумали, что новичок ― сын известного режиссера и актера Олега Ефремова. Однако это было не так. Правда, Мишкин отец, подобно своему именитому однофамильцу, занимался театральной режиссурой. Но не в Москве, а в Лондоне. Там он вместе с семьей провел несколько лет. Активно «проводил партийную линию в искусстве», как рассказывал нам Мишка. Это было очень похоже на санкционированную властями диверсию советской культуры в театральную жизнь Великобритании. О последствиях сей акции ничего не известно. Скорее всего, их просто не было. Тем не менее, режиссер вернулся на родину с почестями и благополучно зажил в элитной многоэтажке на Малой Бронной. А его сын пошел учиться в спецшколу № 20.

      Мишка Ефремов легко влился в разнородный и недружный коллектив нашего класса. Находчивый и чуткий в общении, он всегда знал, что и кому сказать, а где нужно ― молчал. К тому же ― нисколько не задавался своей лондонской биографией и безупречным английским произношением. Девчонок он покорил длинной прической под битлов и легкой ироничной улыбкой. Ребят ― тем, что щедро делился со всеми жвачкой, то есть жевательными резинками. А нужно сказать, что эти ароматные пластинки с ягодным или «холодковым» вкусом в импортной обертке были тогда для любого школьника вожделенным приобретением. В СССР они не производились. А те из ребят, кому родители привозили жвачку из-за рубежа, не горели желанием делиться ею с товарищами. Вот почему в нашей школе можно было периодически наблюдать одну и ту же унизительную картину…

      Впрочем, парой фраз здесь не отделаться. Этому стоит уделить особое внимание.

      К середине 70-х годов спецшкола № 20 завоевала прочные позиции в ряду ведущих школ страны. Для московских чиновников она стала своего рода «витриной» советского образования. Они с большой гордостью и охотой предъявляли ее взорам зарубежных гостей столицы. Поэтому нашу школу частенько посещали иностранные делегации. Учителя встречали их с большим пиететом и не меньшим достоинством. И пеклись о том, чтобы все ученики также вели себя достойно. То есть с осознанием значимости своего статуса советских школьников ― учащихся лучшего учебного заведения в СССР. 

      Но не тут-то было! Ученики младших и средних классов по своему малолетству и недомыслию при виде вышагивающих по коридору иностранцев забывали обо всем на свете. Ведь в любом зарубежном госте они видели щедрый источник жвачки! И это было действительно так! Иностранцы прекрасно знали о том, что наши дети жвачкой обделены и в то же время ею бредят. И при посещении школы набивали упаковками с жевательными пластинками карманы брюк и пиджаков.        

      Делали они это вовсе не из благих побуждений. А для того, чтобы создать определенного рода картину. И она всякий раз получалась такая. 

      Перемена. Коридор заполнен гуляющими, играющими школьниками. Появляется группа иностранцев в сопровождении директора и учителя. Все ребята и девчонки как один замирают на месте. Тишина. Неподвижность. Секундная пауза. И ― началось! Веселые и беспечные доселе школьники мгновенно превращаются в голодных дикарей с умоляющими взглядами. И ― бегут к иностранцам со всех сторон! Дети взывают о помощи. Дети протягивают руки. Дети жалко и подобострастно улыбаются. И кричат:

      ― Cheving gum! Cheving gum! (Жвачка! Жвачка!)

      Ни дать, ни взять ― голодающие африканцы при получении гуманитарной помощи!

      Иностранцы же не теряются! Кто-то из них начинает сноровисто раздавать жвачку. А другие с бешеной скоростью щелкают затворами фотоаппаратов. Запланированная унизительная акция разворачивается! Через несколько дней в зарубежных газетах появятся шокирующие снимки. На них мальчики в странных, мышиного цвета, костюмах и девочки в монашеских коричневых платьях и траурных черных фартуках тянут руки к читателю. В их глазах ― мольба. Это советские дети. Чего они просят? Хлеба? Воды?..

 

      Снимки публиковались с самыми неожиданными комментариями. В любом случае ― такими, что у наших чиновников волосы на голове вставали дыбом. А все остальные советские граждане ― из тех, что могли читать зарубежную прессу, ― просто заливались краской стыда.

      Я теперь спрашиваю себя: неужели властям трудно было закупить лицензию и наладить в стране производство жевательной резинки? Дети есть дети! Какой с них спрос?..           Ну, если так хотят жвачки ― дайте, вам же это несложно сделать! Ведь нет в употреблении этих ароматных пластинок ничего плохого! А на кону, в конце концов, ― престиж страны!

      Советской номенклатуре такое и в голову не приходило.         Возможно, в верхах думали так же, как моя мама: «Это развращает!» Она из всех своих бесчисленных зарубежных командировок не привезла мне ни одной пластинки сheving gum. Впрочем, к жевательным резинкам я была равнодушна.

      Но вернемся к Мишке Ефремову. Итак, он накормил наших ребят жвачкой и тем снискал их расположение. Я по достоинству оценила этот простой и эффектный ход. Мишка был умный парень. Мы сразу же прониклись друг к другу симпатией. Я вспомнила, что летом мы несколько раз виделись в кафе или баре. И даже танцевали в одной компании. Вот только познакомиться не удосужились.

       При первом своем появлении в классе Мишка сразу же узнал меня и заговорчески улыбнулся. Мы, мол, с тобой одной крови, и джунгли у нас общие, и на охоту, может, теперь вместе пойдем. Ну, ладно! Я положительно относилась к дружбе с собратом по крови. Без Моники мне было одиноко.

      Через пару дней он подошел ко мне на перемене и приветливо сказал:

      ― А я знаю, что тебя Олей зовут. В кафе слышал, когда тебя подруга звала. Смуглая такая.

      ― Это Моника была, ― так же приветливо ответила я. ― Она бразильянка, у нас училась. Мы с ней дружили. Но летом она на родину вернулась.

      ― Бразильянка? ― живо переспросил Мишка. И почему-то широко улыбнулся: ― Отлично!

      Это была странная реакция. Я посмотрела на него с легким удивлением. Он не смутился:

      ― Это здорово, что у тебя была подруга-иностранка! А не какая-нибудь обычная девчонка. Ну, которая кроме Москвы ничего не видела! Наверняка Моника тебе много о Бразилии рассказывала.

      Ну да, действительно, Моника частенько вспоминала Сан-Паулу. И даже подарила мне большую, щедро иллюстрированную книгу о своем родном городе. И бразильские песенки мы с ней вместе пели, и португальский язык я с ее подачи немного узнала. Но причем здесь Мишка Ефремов?

Он продолжал улыбаться и внимательно смотреть на меня:

― Ты красиво танцуешь. И, вообще, выглядишь классно.

        ― Спасибо, ― сдержанно ответила я. Мне было непонятно, что происходит. То речь о Монике, то «ты классная»… Клеит он меня так, что ли? Ну, тогда это было, по меньшей мере, неуклюже.

      Но Мишка Ефремов никогда не был неуклюжим в общении.

      ― Не удивляйся. Я тебе дело одно хочу предложить, ― загадочно улыбнулся он.

       Я почему-то сразу подумала о том, что Ефремов не может предложить плохого дела. Он вызывал у меня доверие.       Но расслабляться все равно не стоило.

      ― Настолько интересное, что со мной можно о нем говорить? ― высокомерно улыбнулась я.

      ― Тебе понравится, ― заверил он. ― Да это, в общем-то, и не дело совсем, а отдых. Знаешь, как оторвемся! По полной программе! Но мероприятие требует длительной актерской игры. Как говорится, весь вечере на сцене! Репетировать придется, приобретать актерские навыки. Я видел, как ты танцевала, как двигаешься. Ты актриса по своей сути. Я это тебе как сын режиссера говорю. Ты справишься.

       Он интригующе замолчал. Мне понравилась его краткая, но энергичная речь. Тем более что в ней он не скупился на комплименты.

       Мишка как будто услышал мои мысли:

      ― Я тебе не комплименты делаю, а констатирую факты. Я все лето искал такую девчонку, как ты. Чтоб и красивая была, и английский знала, и сыграть роль сумела. А мне одни дуры попадались. И языка, конечно, никто не знает. Да и здесь, среди знающих, ― он огляделся по сторонам, ― ты лучшая!

      ― Да в чем дело-то, скажи, в конце концов! ― не выдержала я. «Констатацию фактов» слушать, конечно, было приятно. Но слишком уж осторожно и долго подходил Мишка к сути дела. ― Зачем тебе актриса со знанием английского языка? Что ты от меня хочешь?!

      Ефремов сморгнул и замолчал. Но продолжал внимательно смотреть на меня. И, наконец, сказал:

      ― Я хочу, чтобы ты стала Моникой.

      И тут прозвенел звонок на урок. Надо было бы идти в класс, а я застыла на месте с удивленной улыбкой. Мишка понимающе усмехнулся:

      ― Не все сразу. Давай я тебя провожу до дома после школы, и по дороге все обсудим. 

***

Мишка Ефремов оказался сложнее, чем я думала. Этот пятнадцатилетний паренек, битломан и любитель посидеть за коктейлем в баре, имел честолюбивую мечту. Он хотел стать театральным режиссером ― таким же уважаемым и востребованным, как его отец.

― Пусть его спектакли не так нашумели, как у Олега Ефремова, ― говорил он, вышагивая рядом со мной и помахивая моим портфелем. Его он отнял у меня сразу же, как только мы вышли из школы. Мишка был истинным джентльменом! ― Но все признают: он настоящий профессионал, мастер! Поэтому его и послали в Лондон работать! Я на его вечерние репетиции хожу: смотрю, учусь. Я тоже режиссером буду! Недаром я сын режиссера! Призвание чувствую, понимаешь?

      ― Понимаю, ― отвечала я. Хотя, конечно же, не понимала, что такое призвание. Потому что сама не имела его, время не пришло. Ничего подобного тому, что чувствовал в себе Мишка, я не ощущала. Не было такого дела, которое поглощало бы меня всю, целиком. Это придет позже, спустя годы. А тогда мне было просто интересно жить, вот и все. Поэтому я шла, подставляя лицо лучам по-летнему жаркого сентябрьского солнца, и улыбалась. Мне было приятно, что Мишка несет мой портфель. Мне было интересно его слушать. А еще интереснее ― узнать, к чему он ведет.

      ― Ну так вот! ― продолжал он свою экспрессивную речь.       ― Я решил поставить спектакль. Но не в театре, а в жизни! Играют два актера ― ты и я. А зритель у нас будет один ― иностранец, который на тебя клюнет!

      ― Что-о?! ― перестала улыбаться я. ― Ты с ума сошел, Ефремов?!

Мишка снисходительно засмеялся:

      ― Слушай внимательно, Платонова! Я шикарную постановку придумал! Смотри. Мы с тобой идем в валютный бар. Ты выдаешь себя за иностранку. Может быть, будешь студенткой Университета дружбы народов. Может быть, дочерью дипломата из посольства. Это неважно, потом решим. Тебе восемнадцать лет…

      ― Ну, ты точно сумасшедший! ― мгновенно отреагировала я.       ― Какие восемнадцать! Мне в апреле только пятнадцать исполнится! Через полгода!

Мишка остановился и деланно-возмущенно выпучил на меня глаза:

      ― Оль! Ты на себя в зеркало давно смотрела?! Поверь, ты выглядишь, как молодая красивая девушка! Никому и в голову не придет, что тебе не восемнадцать, а четырнадцать! Особенно когда ты в этом своем желтом платье. Ну, в котором я тебя в «Марсе» видел! 

      Недалеко от моего дома, на улице Герцена, располагался крупный комиссионный магазин. Замечателен он был тем, что в нем порой можно было обнаружить в продаже чудесную импортную одежду. Ведь стоял он посреди района, в котором проживала советская элита и работники посольств. Те, для кого заграница в прямом или переносном смысле была дом родной. Они-то и сдавали в комиссионку такие вещи, которых в других магазинах Москвы днем с огнем не сыщешь. Я долго копила деньги, чтобы купить здесь что-нибудь по-настоящему модное и стильное. Каждую неделю заходила в магазин и тщательно изучала ассортимент. И, наконец, летом приобрела вечернее итальянское платье из струящегося крепдешина.          Оно было лимонного цвета, длинное, приталенное, с красивой бисерной вышивкой на кокетке и широкими плиссированными рукавами. Вместе с ним я надевала украшенные позолотой туфли на серебристых шпильках. И превращалась в тоненькую, стройную, обворожительно-изящную принцессу. Да! Вот какой эффект давала моя обновка!

      Этот наряд я очень любила. И вот, оказалось, что он не только украшает, а еще и делает меня взрослой!

      Я сразу поверила Мишке Ефремову. Преображающая сила лимонного платья и золотистых туфель сомнений у меня не вызывала. «Восемнадцатилетняя принцесса? С ума сойти! ― подумала я. ― Надо будет сегодня в платье повертеться перед зеркалом!» И небрежно бросила Мишке, скрывая свой сильно возросший интерес к его замыслу:

      ― Ну, давай дальше. А ты кем представляться будешь?

      ― А я ― твой московский приятель. Так, мальчишка, a pleasant traveling companion (приятный попутчик). Учусь в спецшколе, хорошо знаю английский. Случайно познакомились, подружились, я тебе Москву показываю. Вместе в бар ходим. Дружим, в общем. Разговаривать мы с тобой друг с другом только по-английски будем. Ты по легенде русский язык очень плохо знаешь.

― И для чего все это?

      ― В валютный бар пускают только иностранцев. Отбор высшей пробы. Там не будет азербайджанцев, которые себя за итальянцев выдают. По существу, каждый посетитель бара может быть нашим зрителем. Если захочет, конечно. ― Мишка самодовольно усмехнулся: ― А кто-то обязательно захочет! Ты эффектная! С тобой познакомится какой-нибудь иностранец. Мы посидим теплой компанией, поболтаем. Здесь уж понадобится твоя артистичность, обаяние, твой прекрасный английский и ломаный русский. Это будет спектакль! ― Его глаза загорелись. ― Постановка Михаила Ефремова!

      ― И все для того, чтобы в валютном баре с иностранцем поболтать? ― разочарованно спросила я.

      ― Да нет, конечно! ― вскинулся Мишка. ― Ты намекнешь этому иностранцу, что неплохо бы сходить в ресторан. И он нас обязательно поведет, вот увидишь! Хочешь вечер в «Национале» провести? Живую музыку послушаем, потанцуем. Иностранец любую жратву закажет, какую ты только захочешь! Вечер проведем так, что…

      ― Ефремов, очнись! ― жестко прервала я его восторженное пение. ― После ресторана он меня к себе в гостиницу потащит! Я тебе что ― валютная проститутка?!

      ― А кто тебя заставляет с ним вместе из ресторана выходить? ― легко парировал мой выпад Ефремов. ― Мы с тобой уйдем, когда захотим! Он же не будет нас к стульям привязывать! Наедимся от пуза, потанцуем ― и сбежим, поняла? По-тихому! Кстати, ― взял он назидательный тон, ― это тоже требует умелой игры ― уйти по-английски, не прощаясь!

      Я задумалась. Мишкин замысел был ясен. Но, кажется, любовь к искусству была сильна в нем ровно настолько, насколько и тяга к авантюрам. Бог знает, что творилось у него в голове! Вообще говоря, в Мишкином предложении меня ничто не оттолкнуло. Его «спектакль» мне понравился. Это было интересно. Мне хотелось видеть, как действуют мои девичьи чары на взрослых мужчин-иностранцев. Мне хотелось живо общаться на английском языке, я не делала этого с самого отъезда Моники! Мне хотелось играть и лукавить. И, в конце концов, оставить с носом самоуверенного иностранца, который думает, что меня можно купить, ― да еще всего лишь за бокал шампанского и порцию салата «Столичный»!

      Одним словом, оказалось, что я, как и Мишка Ефремов, была авантюристкой!

Юный режиссер молчал, ожидая моего слова.

       ― Ладно, ― сурово уронила я. ― Неплохо вроде придумано. Но я слышала, что в валютный бар входные билеты нужно покупать. За доллары. А у меня валюты нет.

      ― Об этом не думай, ― отрезал Мишка. ― Все расходы я беру на себя. Там любая валюта годится. Я фунтами стерлингов расплачиваться буду.

      ― Ничего себе… ― удивленно пробормотала я.

      ― Ну так я же из Лондона приехал! ― как ни в чем не бывало пожал плечами Ефремов. Для него, видимо, иметь наличную валюту в кармане было обычным делом. «Избаловал тебя папа-режиссер!» ― подумалось мне. Но я ничего не сказала, а продолжила допрос с пристрастием:

      ― Так, а Моника здесь причем?

      Мишка оживился еще больше:

      ― Да ты сама подумай! Тебе Монику играть сам бог велел! Иностранец будет тебя расспрашивать, откуда ты, чем дышишь. Как в твоей стране люди живут. А о какой стране ты больше всего знаешь? Конечно, о Бразилии! Ты же с Моникой целый год общалась!

      ― Ну, поня-а-тно, ― задумчиво протянула я. ― О жизни в Бразилии я, конечно, много смогу наговорить.

      ― Вот! ― обрадовался Мишка. ― А эта твоя прическа, ― осторожно дотронулся он до шапки курчавых волос на моей голове, ― прекрасная деталь облика, придающая достоверность образу бразильянки!

За лето мои волосы отросли. Экзотическая прическа стала более пышной. И к тому же обогатилась черными локонами, спадающими вдоль висков почти до плеч.

      ― Замечательно! ― восхищенно поцокал языком Мишка, разглядывая меня. ― Настоящая представительница белого населения крупнейшего государства Южной Америки!

И тут я сообразила: белая Моника ― это плохо. В Бразилии смуглых мулатов и метисов было почти столько же, сколько и белых. Да и вообще, я была уверена, что в сознании большинства людей образ жителя Южной Америки прочно увязан с бронзовым цветом кожи. Жительница Бразилии просто обязана быть смуглой!

      Я подумала и спокойно выдала Мишке:

      ― Моя Моника будет мулаткой.

      ― Это как? ― удивился он. ― Ты, конечно, за лето загорела. Но все равно на мулатку не тянешь. Как ты собираешься ею стать?

      Я уже знала, что буду делать.

      ― Найду способ, ― успокоила я своего напарника в будущей авантюре. ― Ты останешься доволен.

      ― Ну, здорово! ― обрадовался Мишка. ― Тогда давай завтра начнем репетировать! Я тебе кое-какие актерские штучки покажу. Проиграем роли, диалоги проговорим. У меня дома. Идет?

      На том и порешили. 

***

      На следующий день я пошла в магазин ВТО и купила большую пластиковую тубу с кремом. Надпись на ней гласила: «Крем для интенсивного искусственного загара». Я присмотрела эту штуку еще в начале лета, когда мы с Моникой стали ездить купаться и загорать на Москву-реку. Тогда по улице Горького, ныне Тверской, ходил троллейбус № 12. Мы садились на него и минут через 30-40 оказывались в конечном пункте маршрута ― в лесопарке Серебряный Бор. Он раскинулся на северо-западе Москвы, на большом острове, образованным излучиной Москвы-реки и Хорошевским каналом. Это излюбленное место летнего отдыха москвичей. Здесь ― сосновый лес и множество песчаных пляжей. На одном из них мы с Моникой и располагались.

      Так вот, в начале лета меня сильно беспокоила одна проблема. У моих родителей, ― что у отца, что у матери, ― была чрезвычайно белая кожа. То есть абсолютно белая, как мелованная бумага. Они не были альбиносами, но и нормальным содержанием меланина в кожных покровах похвастать не могли. Загорали они медленно и плохо, да и не любили этого дела. И все бы ничего, если бы они не передали безупречную белизну лица и тела своей дочке. Я тоже имела ослепительно-белую кожу. Для девушки это скорее достоинство, чем недостаток. Но из-за этого в первые дни пребывания на пляже я испытывала сильнейший дискомфорт. Пока меня не покрывал первый легкий загар, я выглядела среди поджаренных на солнце обитателей пляжа как белая ворона.

      ― Olya, you are glowing in the sun! (Оля, ты сияешь на солнце!) ― смеялась Моника. ― What for do you need a tan? (Зачем тебе загар?) When you are going to swim, all the guys on the beach are staring at you. (Когда ты идешь плавать, на тебя пялятся все парни на пляже!)

А мне было не до шуток. Вот тогда я и приглядела в магазине ВТО крем для искусственного загара. Но так его и не купила. Не могла себе представить, как это ― намазывать кремом все тело, с головы до ног!

      Сейчас же меня ничто не смущало. Мне нужно было решить простую задачу. Обеспечить искусственный загар лицу, шее, верхней части груди и плечам, рукам от пальцев до локтя и ногам от стоп до колен. То есть тем участкам тела, которые не покрывались платьем. 

      Я с увлечением взялась за дело. Убедилась, что дома никого нет, скинула с себя верхнюю одежду и встала перед зеркалом с тубой в руках. Крем для загара оказался настолько нежной субстанцией, что его правильнее было бы назвать эмульсией. Он был белого цвета с легким парфюмерным запахом. Довольно быстро впитывался и тогда придавал коже бронзовый оттенок.

      Я начала обработку тела с рук. Выдавила крем на ладонь и пальцами размазала его от кисти до локтя. 

И сразу же поняла, что превратить себя в мулатку ― дело непростое!

      Во-первых, на смуглой поверхности кожи ясно проступали следы моих пальцев. Если бы крем был обычной белой косметической мазью, проблема бы не возникла. При втирании она становилась бесцветной. А тут мои руки от кисти до локтя оказались исполосованы бороздками различных оттенков коричневого. Их мои пальцы прокладывали при скольжении по коже. Так что руки у меня получились полосатые!

      Я поняла, что крем нужно аккуратно втирать ладонями и при этом совершать круговые массажные движения. И начала все сначала.

      Вторая трудность заключалась в следующем. Особой точности и внимания требовала обработка кожи вокруг губ и носа, между пальцев рук и ног; окраска век, ушных раковин, участков лба и шеи под волосами. И забыть о чем-нибудь было никак нельзя! Меня могла выдать любая мелочь!

      В общем, кропотливая мне выдалась работенка!

      Я терпеливо трудилась не меньше часа. Наконец, мне показалось, что цель достигнута. Там, где должен был лежать ровный загар, он лежал, как миленький. Мое отражение поощрительно мне улыбнулось. Я похвалила себя за то, что все делала стоя. Если бы сидела на стуле, то, забывшись, нанесла бы крем на подошвы. А этого делать нельзя: подошвы и ладони у мулатов и мулаток, как и у негров, светлые!

      И тут меня пронзила убийственная мысль: «Ладони!»

      Я вскинула руки к лицу и ахнула. Мои ладони, которыми я так долго втирала крем, стали даже не бронзовыми ― оранжевыми! «Надо было резиновые перчатки надеть!» ― мысленно вскрикнула я. Но было поздно.

      ― Shit! ― выругалась я любимым бранным словом Моники. Ситуация казалась безвыходной. В руководстве к использованию крема было написано: он не смывался водой в одночасье, даже с мылом! Кожа избавлялась от искусственного загара постепенно, в течение нескольких дней.

      Я быстро оделась и кинулась на кухню, в нашу импровизированную ванную. Схватила кусок пемзы и стала полировать им ладони. Потом долго держала руки под горячей водой и лихорадочно терла их мылом, пемзой, мочалкой и снова мылом...

      Результат моих отчаянных усилий был настолько жалок, что я чуть не заплакала. Ладони из оранжевых превратились в желтые! Как говорится, хрен редьки не слаще!

      Я с обреченным видом вышла из ванны. Возле плиты стояла соседка Людка и темпераментно, с треском-жаром и матерным словцом пекла блины сразу на трех сковородах. Она заметила меня, присмотрелась и закричала сквозь бешеное шкворчанье раскаленного масла:

      ― Оль! Как ты здорово загорела-то! А я что-то раньше не замечала!

      ― Да, тетя Люда, ― уныло ответила я. ― Здорово. У меня даже ладони загорели…

И повлеклась в комнату. После превращения в мулатку я собиралась надеть лимонное платье и отправиться к Мишке Ефремову. Репетировать, как договаривались. Но теперь мне никуда не хотелось идти. Настроение упало. Мне казалось, что я все испортила.

      И все-таки я заставила себя переодеться и в назначенное время позвонила в дверь Мишкиной квартиры.

      ― Обалдеть! ― воскликнул он, завидев меня на пороге. ― Платонова! Тебя не узнать! Какой колер! Настоящая мулатка! Как тебе это удалось?!

      Ко мне сразу же вернулась утраченная бодрость. В голову пришла вполне здравая мысль: «Ничего не испорчено! Ладони можно прятать, пока не побелеют! Нужно просто показывать иностранцам только тыльные стороны рук!» Я решила не говорить Мишке о своей ошибке, а оценить, насколько быстро он обратит на нее внимание.

      Но ему было явно не до моих ладоней. Мишка уже, как говорится, «пребывал в образе». Он усадил меня на диван в гостиной:

      ― Все, репетируем!

      И стал ходить передо мной взад-вперед. Сначала он произнес длинную речь про систему Станиславского. Потом долго говорил о вживании в образ Моники.

      ― Помни, Платонова, ― вразумлял он меня, ― ты слишком умна для своей легкомысленной роли! Поэтому будь проще, дави на кокетство и на «хи-хи»!

      Потом заставил меня сделать упражнения на расслабление, сосредоточение и вхождение в различные эмоциональные состояния.

      Я с удивлением обнаружила, что слушаю и выполняю его задания с большим интересом. Актерское искусство мне нравилось! Может, именно в тот момент и родилась телеведущая Первого канала Ольга Платонова?..

      ― Слушай, ― немного разочарованно сказал Мишка, ― у тебя все так хорошо получается, что даже скучно стало. Давай тогда сделаем самое главное. Сыграем в «Интервью»! 

      Он сел в кресло напротив меня, небрежно закинул ногу на ногу и с ласковой улыбкой заговорил по-английски:

      ― Monica, people in my country like to dance disco. (Моника, в моей стране любят танцевать диско.) And which dances do Brazilian girls prefer? (А какие танцы предпочитают бразильские девушки?)

Мишка, не сводя с меня нежного взгляда, изящно прогнулся, потянулся ко мне и взял за руку.

      Он так неожиданно и точно перевоплотился во флиртующего американца, что я опешила. И тут же поняла, что такое «Интервью». Мы с ним проиграем варианты моих бесед с иностранцем, который в баре заинтересуется юной бразильянкой. Заодно Мишка увидит, насколько хорошо я смогу сыграть Монику.

      Мне стало весело и легко. Я лукаво улыбнулась, томным движением от плеча высвободила руку и сказала:

      ― In order to learn how our girls dance, you should visit the carnival in Rio de Janeiro! (Для того, чтобы узнать, как танцуют наши девушки, нужно побывать на карнавале в Рио-де-Жанейро!) This is a must, you see! (Это нужно видеть!)

      ― What are you talking about! (Что вы говорите!) ― с готовностью округлил глаза Мишка. ― Rio de Janeiro! Tell me what carnival is like! (Рио-де-Жанейро! Расскажите мне об этом карнавале!)

      Так мы с большим удовольствием проболтали часа два. Мишка периодически переставал быть американцем, показывал мне большой палец и шепотом вскрикивал:

      ― Great, Платонова, отлично!

Наконец он посмотрел на часы и вскинулся:

      ― Все! Сейчас предки вернутся! ― И взглянул на меня с дерзким огоньком в глазах: ― Ну, что, Оль? Мы готовы! Идем завтра?

      ― Идем! 

***

Ближайший валютный бар располагался на улице Горького, в цокольном этаже гостиницы «Интурист». Мы с Моникой не раз проходили мимо, когда посещали «Марс». Здание гостиницы представляло собой здоровенную двадцатидвухэтажную коробку из стекла и бетона. Типичный образчик примитивного советского «кубического» стиля. На старейшей улице Москвы смотрелся он дико. И стал своего рода надругательством над исторической застройкой центра столицы. Ведь она сочетает в себе самые различные архитектурные стили ― в основном, те, которым отдавали предпочтение в России XVIII-XIX веков. Они не имеют ничего общего с «кубизмом» в архитектуре: классицизм, русский и неорусский стиль, эклектика, модерн…

      «Интурист» снесут в 2002 году и на его месте построят отель «Ритц-Карлтон». Здание выполнено в духе русского неоклассицизма и теперь вполне гармонично вписывается в облик улицы.

      ― Еще два валютных бара есть в гостинице «Белград», ― рассказывал мне Мишка, когда мы на следующий вечер отправились в «Интурист». Мы шли по Тверской: импозантная мулатка в сногсшибательном платье и ничем не примечательный паренек в джинсах и пуловере. Странная парочка, но так и было задумано. ― Ну, ты знаешь, две высотки напротив МИДа! В каждой из них ― по бару. Далеко, конечно, до них топать, но постоянно в «Интуристе» сидеть нельзя. Можно нарваться на одного и того же иностранца. Ну, которого мы уже развели. Хлопот тогда не оберешься! 

      На подходе к бару мы стали оживленно болтать по-английски. Я небрежно протянула служащему, выдающему входные билеты, Мишкины фунты стерлингов. У кассира не возникло и тени подозрения в том, что мы ― русские. Он невозмутимо принял от меня фунты, быстро посчитал разницу курсов валют и выдал сдачу долларами.

      Бар оказался очень уютным. В небольшом полутемном зале стояли круглые столики, по стенам прыгали цветные огни светомузыки, из динамиков звучала суперпопулярная тогда песня группы «Eagles» «Hotel California» («Отель Калифорния»). Я с удовлетворением отметила, что часть зала отведена под танцевальную площадку. На ней в медленном танце двигались пары.

      Я с беспечным видом окинула взглядом всех посетителей. Их было немного. Несколько молодых мужчин с девушками. Тройка скучающих одиночек возле барной стойки.       За дальним столиком у стены расположилась веселая компания негров в пестрых гавайских рубашках. Я поймала несколько заинтересованных мужских взглядов и с независимым видом отвернулась к Мишке. Красавица Моника знала себе цену.

      ― «This could be heaven or this could be hell». Then she lit up a candle… («Это либо рай, либо ад». Потом она зажгла свечу…) ― подпел Мишка парням из «Eagles» и потянул меня к стойке. Бармен, плотный парень с бабьим лицом, подобострастно нам улыбнулся.

      ― Monica, let's order a fruit cocktail and nuts! (Моника, давай закажем фруктовый коктейль и орешки!) ― просительным тоном и довольно громко, так, чтобы сквозь музыку слышали ближайшие к нам иностранцы, сказал Мишка.

      ― Ah, Michael, I want to dance so much! (Ах, Михаил, я так хочу танцевать!) ― капризно вздохнула я и повернулась к бармену. ― Do you speak English? (Вы говорите по-английски?)

      ― Yes! I do! ― c готовностью выкрикнул бармен.

      ― Then give us what he has asked (Тогда дайте нам то, что он просил.), ― кивнула я на Мишку. ― You have heard. (Вы слышали.)

      ― Оne moment! (Один момент!) ― засуетился бармен. На его физиономии отразилась искренняя радость от возможности услужить.

      Он был обычный ресторанный холуй. Впрочем, в те времена многие граждане нашей великой страны превращались в холуев при общении с иностранцами. Таков уж был менталитет советского обывателя. Заграница казалась ему раем небесным, а иностранцы ― почти небожителями.

      Мы с Мишкой действовали по намеченному плану.      

      Расположились за свободным столиком и стали оживленно общаться. Иногда я позволяла себе громко смеяться и бурно жестикулировать, ведь Моника ― темпераментная латиноамериканка! Это, естественно, привлекало ко мне внимание. Потом мы пошли танцевать быстрый танец.          

      Мужчины смогли оценить грацию бразильянки!

      Я положила успешное начало самопрезентации.

      Результат моей активности не заставил себя ждать. И оказался неожиданным. Когда зазвучала медленная музыка, от барной стойки отклеился худосочный сутулый очкарик средних лет и пригласил меня на танец. Я опешила: не такого ухажера я себе представляла! Но тут же отметила его дорогой костюм и холеные руки аристократа. Это не малоимущий студент университета Патриса Лумумбы, как те негры у стены, подумала я. Этот человек поведет нас в «Националь»!

      И благосклонно протянула ему руку. Желтой ладонью вниз. О своем временном косметическом изъяне Моника не забывала ни на минуту.

      Мой новый знакомый оказался шведом. Звали его Карл Юхансон. В Москве он участвовал в переговорах о закупках СССР какого-то шведского оборудования. Карл объяснял какого, но я не вникала. Была озабочена тем, чтобы выстраивать игру соответственно статусу и состоянию партнера. А это оказалось непросто.

      Меня сбивал его возрастной ценз. Вне роли Моники я была всего-навсего дерзкой девчонкой. А у нее в общении со взрослыми сложились устойчивые стереотипы поведения. Она умела с ними спорить, язвить, терпеливо выслушивать их назидания, протестовать, молча выполнять их указания, проявлять к ним уважение, в конце концов. Но всегда играла вторую скрипку. Была, вообще говоря, подчиненной стороной. Сейчас же я должна была выступать на равных и забыть о своих привычках.

      Мне не мог помочь и опыт общения с молодыми людьми, которые летом пытались ухаживать за мной и Моникой.                 Непринужденная болтовня, легкая фамильярность, шуточки и задорное кокетство ― все это в общении с флегматичным шведом не проходило. Карл демонстрировал подчеркнуто учтивые манеры и, похоже, был начисто лишен чувства юмора. А ведь я рассчитывала на знакомство с более-менее молодым, веселым и болтливым иностранцем!

      Меня спасало одно: Карл смотрел на Монику восхищенными глазами. Вторую скрипку в нашем общении играл он. Швед, несмотря на свои зрелые годы, робел и от этого все время смущенно моргал и морщился. Я была уверена: он простил бы мне и подростковую дерзость, и легкомыслие юной бразильянки, и молодежную фамильярность. Но мне хватило ума отбросить все это. Пока швед старательно и довольно умело вел меня в танце, я нашла единственно верную манеру обращения со своим новым знакомым.

      Я заставила себя унять волнение и стала смотреть на него с задумчивой улыбкой. Моника из эксцентричной латиноамериканки превратилась в спокойную, исполненную чувства собственного достоинства, южную красавицу. Ровная приветливость, неторопливая тихая речь, плавные движения… При одном взгляде на нее становилось ясно: ей нравился тот серьезный, разумный мужчина, с которым она танцевала. Ей было с ним хорошо. Она с интересом слушала его. Она охотно, хоть и немногословно, отвечала на его вопросы. Она внимательно и ласково смотрела ему в глаза.

      Новый образ был выбран безошибочно. Моника не только покорила сердце Карла Юхансона ― она внушила ему веру в собственную неотразимость! К концу пятиминутной музыкальной композиции, под которую мы танцевали, швед преобразился. Смущенный очкарик превратился в настоящего мачо! Когда после танца Карл провожал меня к столу, глаза его сверкали. Он расправил плечи. Он смотрел вокруг с хищным прищуром. Это был мужчина, для которого свернуть горы по одному слову своей женщины ― забавный пустяк!

Мишке Ефремову было достаточно одного взгляда, чтобы все понять. Карл, усадив меня на стул, еще целовал мне руку, а Мишка уже тянул ему свою. Но, конечно, не для поцелуя, а со словами:

      ― Let's get acquainted! (Давайте знакомиться!) I'm Misha, a friend of Monica! (Я ― Миша, друг Моники!) Welcome to our table! (Добро пожаловать к нам за стол!)

      В общем, дело кончилось тем, что через полчаса швед повел нас с Мишкой в ресторан гостиницы «Националь».  

      Едва переступив порог ресторанного зала, я поняла: чем бы ни закончилась наша с Мишкой авантюра, она стоила того, чтобы в нее ввязаться! Я никогда не видела такого великолепия интерьерного декора. Я знала, что «Националь» ― отель мирового уровня. Но не могла и предполагать, что этот уровень означает торжество художественного вкуса, высокой эстетики и талантливого дизайна.

      Дубовый паркет с мозаичным рисунком; роскошные потолочные фрески; на стенах ― картины в стиле европейской живописи XIX века; огромные зеркала, витражи, тяжелые люстры с изящными плафонами; вместо стульев ― кресла с мягкой обивкой, украшенной вышитыми узорами; на столах ― расписной фарфор и хрусталь…

      Мишка, ошалело оглядывая ресторанный зал, вдруг громко задекламировал:

― Янтарь на трубках Цареграда,

Фарфор и бронза на столе,

И, чувств изнеженных отрада,

Духи в граненом хрустале!

      Мы как раз тогда начали изучать на уроках литературы «Евгения Онегина». А он Пушкина любил. 

Я сильно пихнула его локтем в бок:

― Michael, what are you talking about? (Михаил, что ты говоришь?) You know that I do not understand Russian! (Ты же знаешь, что я плохо понимаю по-русски!)

― Oh, I'm sorry, Monica! (О, извини, Моника!) ― спохватился любитель русской поэзии. И зачем-то пояснил Карлу Юхансону: ― It's Pushkin! (Это Пушкин!)

      Но тот был занят беседой с подошедшим метрдотелем. Вид у моего ухажера был настолько решительный и важный, как будто он намеревался купить весь этот ресторан!

      В тот вечер все получилось так, как предсказывал Мишка. «Наедимся от пуза, потанцуем… Оторвемся по полной программе!» Карл исполнял все мои желания. Мы с Мишкой лопали за обе щеки черную икру и заливную осетрину. Нам подавали в изящных кокотницах горячие жульены. Наливали в хрустальные бокалы сладкое французское вино. Бородатый саксофонист на сцене выводил на сцене трогательную мелодию. Карл пил пятизвездочный армянский коньяк и не сводил с меня глаз. Он быстро хмелел, но вел себя корректно. Мы мило беседовали и периодически охотно позволяли Мишке вытаскивать нас из-за стола ― шли танцевать.

      Мне все это доставляло истинное удовольствие. Я наслаждалась атмосферой праздника, который разворачивался в шикарном интерьере, за красиво сервированным столом, под хорошую музыку. Мне нравилось чувствовать себя взрослой девушкой, имеющей право проводить время в ресторане с мужчиной. Мне льстило внимание иностранца.

      Но все это было ничто по сравнению с тем удовольствием, которое доставляло мне исполнение роли Моники. Я чувствовала себя настоящей актрисой. И была благодарна Мишке: он предоставил мне возможность испытать эту радость.

      В то же время Мишка меня тревожил. Оказавшись в ресторане, он мгновенно перестал быть самим собой. Его живость, природный ум и находчивость куда-то пропали. А то, что осталось, обратилось в глупую восторженность. Он пребывал в состоянии непреходящей эйфории. Глаза его сияли; он блуждал счастливым взором по залу и лицам посетителей; ел икру и пил вино, отдаваясь процессу без остатка, будто растворялся в своих вкусовых ощущениях. Он танцевал с закрытыми глазами, с идиотской улыбкой на лице.

      Он таял и расплывался от удовольствия. И нисколько не помогал мне в общении с Карлом. Мишка был нужен мне прежде всего для того, чтобы сгладить возможные поведенческие ошибки Моники. Но он только сбивал меня восторженными восклицаниями и воспоминаниями о лондонских ресторанах. После каждого его выступления я не знала, с чего начать разговор со шведом. Карл смотрел на юного друга Моники с недоумением.

      Когда мой ухажер вышел в туалетную комнату, я набросилась на Мишку:

      ― Ты что, Ефремов? Жульенов объелся?! Ведешь себя, как дурак!

      Он блаженно улыбнулся:

      ― Ах, Платонова, если бы ты знала, как во мне отдается вся эта красота! Это изобилие! Этот праздник! Мы с отцом в Лондоне частенько по ресторанам ходили. Я еще тогда почувствовал: я создан для этой жизни, я хочу ее!

      ― Красивой жизни хочешь? ― зло уточнила я.

      ― Да! ― с силой выдал Мишка. И уставился на меня восторженно-безумным взглядом.

      Я растерялась. Для пятнадцатилетнего мальчишки столь сильная, ясно осознаваемая, четко оформленная тяга к праздному изобилию была делом необычным. Ефремов оказался психологическим феноменом. Какая-то часть его внутреннего мира получила ненормальное развитие, имела слишком большие размеры и силу…

      И тут я поняла: да он просто использовал меня! Его увлечение режиссурой, актерство, авантюризм, желание сыграть со мной «спектакль» ― вторично. Все это было лишь набором инструментов достижения желанной цели ― провести вечер в шикарном ресторане!

      Ах, какой же он все-таки дурак!..

      ― Да ты наркоман... ― упавшим голосом сказала я. ― Ищи себе другую актрису! Я с тобой больше никуда не пойду!

      И тут Мишка очнулся. Безумие в его глазах пропало.

      ― Нет, Оля! ― испуганно вскричал он. ― Ты что! У нас же все так здорово получилось! Не уходи, я буду вести себя так, как ты скажешь! Обещаю! Клянусь!

      На входе в зал показалась сутулая фигура Карла Юхансона.

       ― Ладно, потом поговорим! ― угрожающе прошипела я.          ― Карл идет! Давай сматываться! Пора уже! Действуем, как договорились!

      Мишка послушно кивнул.

      Когда швед подошел к столу, Моника с милой улыбкой произнесла:

      ― I've got to freshen myself up, Carl. (Мне пора привести себя в порядок, Карл.) I'll be back in five minutes. (Я вернусь через пять минут.) Then we’ll dance again… (Потом еще потанцуем…)

      И удалилась в сторону туалетной комнаты.

Мишка проводил ее взглядом, посмотрел на часы и вскрикнул:

      ― Oh! It's time to call my parents! (О! Пора родителям позвонить!) Carl, the telephone is in the lobby. I'll be back! (Карл, телефон в вестибюле, я мигом!)

      Я ждала Мишку у выхода из «Националя». Мы выскочили из гостиницы, вихрем промчались до «Интуриста» и нырнули в подземный переход.

      Авантюра удалась!

      Оказавшись на другой стороне улицы Горького, мы стали резвиться, как дети. Мы победно вскидывали вверх сжатые кулаки, кричали «Ура!», хохотали и прыгали на месте. Прохожие с опаской обходили нас стороной. Потом Мишка полез ко мне обниматься. Я со смехом оттолкнула этого ошалевшего чудака:

      ― Ну, все, Ефремов! Идем домой! Поздно уже!

      Мы шли по вечерней Москве и бурно обменивались впечатлениями. Я полной грудью вдыхала прохладный сентябрьский воздух и радостно улыбалась. Я сыграла Монику! У меня получилось! Только было немножко жалко бедного очкарика Карла. Он хорошо обращался со мной, а теперь… Когда ему удастся снова почувствовать себя мачо? Но, успокаивала я свою совесть, Моника пробудила в нем настоящего мужчину. А это дорогого стоит!

      Мишка стянул с себя пуловер и накинул его мне на плечи.

      ― Ты больше не сердишься на меня, Платонова? ― осторожно спросил он.

      Я перестала улыбаться и строго посмотрела на него:

      ― Слушай, Ефремов, в тебе есть что-то ненормальное!    

      Делаю тебе первое и последнее предупреждение. Если ты еще раз свихнешься так, как сегодня, больше не будет никаких баров и ресторанов! Скажи спасибо, что мне Монику играть интересно! ― Потом подумала и уже тише сказала: ― Ты, вообще, следи за собой. Вина, что ли, пей поменьше. А то дело плохо кончится!..

      Мы договорились снова пойти на поиски приключений на следующий день. 

      ― Только в «Интурист» нам пока путь заказан! Вполне может быть, что завтра там швед на нас облаву устроит! ― резонно заметил Мишка. ― Так что давай «Белград» посетим!

Мы как раз дошли до моего дома. Я стянула с плеч пуловер.

      ― Помни, о чем я тебе говорила, ― сказала я Мишке на прощанье.

      ― Да что ты, Оль! ― отмахнулся он. ― Все нормально будет! Договорились же!

      Я, не зная почему, долго смотрела ему вслед… 

      Мое предостережение оказалось пророческим. Через много лет после окончания школы, мы, выпускники 10 «А» класса, собрались в ресторане.      

      Каждый из нас, конечно, за прошедшие годы изменился до неузнаваемости. Но Мишка Ефремов не то что изменился ― выглядел так, будто всю жизнь проработал на каменоломне. Неопрятный, изможденный, сморщенный, с больным взглядом слезящихся глаз… Когда я увидела его, вспомнила взлохмаченного счастливого мальчишку, скачущего на улице Горького. У меня защемило сердце. Я подошла к нему, мы разговорились. Я спросила:

      ― What happened to you, Misha? (Что с тобой случилось, Миша?)

      Он понял, почему я задала вопрос по-английски. Слабо улыбнулся:

      ― Ah, Monica, life is not a performance, it's just life. Such it happened... (Ах, Моника, жизнь ― не спектакль. Это всего лишь жизнь, какой она получилась…)

      Он рассказал, что стать режиссером ему не удалось. После школы пристрастился к наркотикам, из-за этого несколько лет отсидел в тюрьме. Когда освободился, нормальную жизнь уже построить не мог. Влился в американскую протестантскую секту, их в России 90-х годов было пруд пруди. Стал в ней одним из самых ценных работников: уверенно рекрутировал сограждан в ряды адептов «истинной веры». Ему за это немного платили. Так и жил: в пустых хлопотах, скудно, с четками в руках.

      Потом настали иные времена. Секта распалась. Мишка стал разнорабочим и снова ― наркоманом.

      Он умолчал, в каком положении находился в момент нашей встречи. Но его потерянный и больной вид говорил сам за себя.

      О его дальнейшей судьбе я не знаю.

***

      В тот теплый сентябрь Моника и ее юный друг провели не один яркий вечер в лучших ресторанах Москвы. Мы с Мишкой побывали и в «Метрополе», и в «Москве», и в «Интуристе», и в «Белграде», и, опять же, в «Национале». Удача нам улыбалась. Иностранцы, что искали общения со смуглой красавицей-бразильянкой, были все как один состоятельные и не жадные. Правда, попадались среди них и циники, и откровенно сексуально озабоченные типы. Но Моника умела поставить их на место. А одному из таких хамов однажды простыми словами объяснила, где проще всего найти проститутку.

Я разнообразила свой вечерний гардероб. Купила в комиссионке французскую шелковую блузку с золотым люрексом. Из мужской джинсовой куртки за один вечер сшила модный коротенький пиджачок. Разрезала на лоскуты старые джинсы и скроила мини-юбку и оригинальную сумочку. Молнии на карманах сумочки я покрасила в тон люрексу и туфлям золотой краской «металлик».

― Бронзоволикая Моника в джинсовой паре «мини», сверкающая золотом аксессуаров! ― торжественно преклонил колени Мишка, увидев мой новый наряд. ― Платонова, я боюсь, что тебя украдут! Эти золотые нити, ласкающие….

― Ты лучше скажи, ― прервала я его велеречивые излияния. ― На восемнадцать лет я во всем этом по-прежнему выгляжу?

― В той же мере, что и в платье! ― заверил он.

Мы тогда отправились в один из валютных баров «Белграда». И случилось то, чего Мишка постоянно опасался. Только мы устроились за столиком, и я пригубила кофе, он яростно зашептал:

― Платонова, атас! Быстро под стол!

      Я испуганно вскинула глаза и увидела: к барной стойке подходит англичанин, с которым мы ходили в «Метрополь» несколько дней назад. К счастью, он был близорук и не пытался сканировать взглядом зал, как это обычно делали другие посетители. Мелькнула мысль: как здорово, что я надела джинсовый костюм! Яркое лимонное платье он заметил бы сразу, еще на входе!

      Мишка уже сползал со стула. Я немедля последовала его примеру. Оказавшись под столом, мы значительно переглянулись и сосредоточенно поползли на четвереньках к выходу из бара. Что думали иностранцы, наблюдавшие наш клоунский рейд, неизвестно. Только никто из них не проронил ни слова. Мы благополучно миновали барную стойку, вскочили на ноги и опрометью бросились бежать.

      На улице нас со страшной скоростью пронесло аж до метро «Смоленская». А потом мы остановились и, согнувшись пополам, минут десять хохотали до упаду. Немного успокоившись, Мишка спросил:

      ― Ну что, в «Интурист» пойдем?

      И снова прыснул со смеха.

      ― А давай! Где наша не пропадала!

      Так мы развлекались до конца сентября. Закончилось это неожиданно и самым романтическим образом. 

       В меня влюбился американский бизнесмен Дэвид Барбер.

Анонсы

  • Рада представить вашему вниманию    первую и вторую части моей книги )

SADTV.RU