ГЛАВА 4

ТОЛСТАЯ ПЛАТОНИХА

― Оля пойдет учиться в двадцатую спецшколу! ― объявила однажды мама за семейным обедом. И все посмотрели на меня. А я сидела и широко улыбалась. Мое первое 1 сентября приближалось! «Первый раз в первый класс!» ― эти слова, которые я за последнее время нередко слышала от родителей, звучали для меня сладкой музыкой. Они во мне звенели, сияли, искрились и обещали что-то жутко интересное, радостное, важное!.. Что-то вроде большой игры, в которую одновременно играют много-много ребятишек, и взрослые с ними заодно. Игра захватывающая, но долгая и непростая. Поэтому принимают в нее не всех детей, а только тех, кому исполнилось семь лет. А мне уже исполнилось! И вот совсем скоро меня примут в школьную игру!

Отец ободряюще подмигнул. Брат удовлетворенно хмыкнул. Он учился в другой школе, которая располагалась совсем близко от дома. И опасался, что меня устроят в нее, а заодно и возложат на него обязанности моего опекуна. Водить меня по утрам за ручку ему совсем не улыбалось.

Но волновался Саша напрасно. Восемь лет назад, когда он готовился стать первоклашкой, все школы района имели единый, общеобразовательный, статус. Они особо ничем не отличались друг от друга. Моя будущая школа стояла, так сказать, в общем ряду: имела номер 115 и была совсем молодой, работала всего три года. Так что родители при выборе не имели никаких предпочтений. Они устроили Сашу учиться туда, где поближе. Но через несколько лет школа № 115 превратилась в спецшколу № 20 с углубленным изучением английского языка. А к моему семилетию стала и вовсе элитной. И вот почему.

Наш дом стоял в центре Москвы, около Бульварного кольца. Здесь располагалось не меньше десятка иностранных посольств. Дипломатические работники годами жили вместе со своими семьями по месту службы. И если имели детей, старались устроить их в школу. А в какую? Разумеется, в английскую спецшколу № 20! Ведь в ней углубленно изучался важнейший международный язык! Поэтому ее посещали юные граждане США, Испании, Кипра, Турции, Бразилии, Нигерии и многих других стран.

Отдавали ей предпочтение и члены партии и правительства СССР, ведь большинство из них жили неподалеку. В спецшколе № 20 учились и дети членов Политбюро ЦК КПСС, и членов Президиума Верховного Совета, и министров. От них не отставали и юные отпрыски известных артистов, писателей, поэтов. Так что моей школе есть чем похвастать. В разные годы в ней учились: внучка Брежнева Виктория Милаева; Михаил Ширвиндт; Никита Михалков и его дочери Анна и Надежда ― ныне известные российские актрисы; Наталия Белохвостикова; сын Евгения Евстигнеева Денис ― талантливый оператор, кинорежиссер и продюсер; журналистка и писательница Юлия Латынина и многие другие сегодняшние знаменитости.

Само собой, власти Москвы оказывали такой школе повышенное внимание. Расширенный бюджет, отборный преподавательский состав, безупречное материально-техническое обеспечение учебного процесса, качественное питание учеников…

― Здесь всегда порядок! ― говорила моя мама.

Яркой достопримечательностью школы был прекрасный яблоневый сад. В нем стояла небольшая пасека из нескольких ульев. Вдоль ограды тянулись яркие цветники и посадки ягодных кустарников. Всем этим великолепием школа могла гордиться благодаря ее директору Антону Петровичу Полехину. Это был старый, опытный педагог, ровесник века, Народный учитель СССР. Внешность Антон Петрович имел примечательную: приземистый и абсолютно лысый, он чем-то смахивал на Хрущева. Его знали буквально все ученики. Каждое утро он встречал их у калитки, ведущей на территорию школы, здоровался, напутствовал, ободрял.

Вот где мне предстояло учиться! Зачисляли в спецшколу № 20 далеко не каждого желающего. Обучаться в ней могли только те дети, родители которых уверенно владели английским языком. Его углубленное изучение предполагало, что при выполнении домашних заданий папы или мамы могут прийти на помощь своим чадам. Моя мама на собеседовании с преподавателями с удовольствием продемонстрировала свой профессионализм переводчика. И в результате я была зачислена в элитную спецшколу!

Я с нетерпением ожидала наступления 1 сентября! Ощупывала новенький кожаный портфель с блестящим металлическим замочком. Доставала из него букварь, тетрадки, деревянный пенал с перьевыми ручками и карандашами. Раскладывала все это на столе и рассматривала. Потом надевала школьное форменное платьице шоколадного цвета, на него ― праздничный белый фартук. Волосы на макушке стягивала большим белым бантом. И подходила к зеркалу.

В нем отражалась празднично одетая первоклашка. Глаза ее светились, губы растягивала широкая улыбка. У нее было круглое личико с ямочками на тугих щечках, плотно сбитое крепенькое тельце, полные плечики, ручки и ножки. В новенькой школьной форме и с красивым бантом на голове она смотрелась просто великолепно!

Я очень себе нравилась, крутилась перед зеркалом часами и считала дни до 1 сентября. 

И, наконец, этот день настал!

            Как ни странно, я плохо его помню, наверное, от волнения. Как только мы с родителями вошли на школьный двор, у меня закружилась голова. От великого множества людей, мелькания серых форменных пиджаков, обилия белых бантов, радостных лиц, от громкой музыки, веселых окриков, суеты учителей…

Главное, что врезалось в память ― цветы. Море цветов! Они были повсюду. Я держала в руках огромный букет розовых гладиолусов, а вокруг меня стояли десятки школьников с букетами красных гвоздик, белых калл, желтых хризантем и разноцветных астр. Школьная ограда, увитая яркой зеленью декоративной фасоли, служила отличным фоном для ярусной пестроты цветников. В них пепельно-серебристые кружевные россыпи цинерарии перемежались озорным многоцветьем герани. Задумчиво покачивались, опираясь на широкие плотные листья, алые метелки сальвии. Над ними возвышались крупные ромашки красно-желтых гелениумов, оранжевых рудбекий, малиновых эхинацей…

Слишком много здесь было цветов! Яркие краски били по глазам, цветочные ароматы накатывали удушливыми волнами. Я растерянно посмотрела на отца. И тут же по странной ассоциации вспомнила сказку «Снежная королева». Мы с ним ее недавно читали. Особенно мне запомнился из нее рассказ о том, как Герда в поисках Кая попала к старушке в большой соломенной шляпе, расписанной чудесными цветами. Старушка казалась доброй и встретила девочку ласково. Накормила и уложила спать. На самом деле она умела колдовать и очень хотела, чтобы Герда осталась у нее навсегда. Поэтому отняла у девочки память, а потом отвела ее в красивый цветник. Там Герда и осталась, играла и разговаривала с цветами ― день за днем. Цветник оказался ловушкой...

Мне очень не понравился этот эпизод из сказки. Герда ошиблась, доверившись колдунье, и та ее обманула, но как-то… необычно. Я не знала, как это назвать. По-хитрому, что ли… Вреда она девочке не причинила, приютила, обласкала, ухаживала за ней. Добрая была старушка. И, казалось бы, делала правильные вещи. Но давала Герде совсем не то, что ей было по-настоящему нужно. А за это отняла у нее свободу. Большой, открытый и залитый солнцем цветник, в котором пропадала девочка, представлялся мне тесной душной комнатой. И когда папа прочел мне о том, как Герде удалось оттуда вырваться, я облегченно вздохнула.

Воспоминание мелькнуло и пропало. От него остался только неприятный след в душе. Я хотела подумать об этом, но отец уже тянул меня за собой, к зданию школы. Туда, где классы выстраивались в шеренги, чтобы встретить новый учебный год торжественной линейкой.

Я не зря тогда вспомнила злоключения Герды.

Это было предчувствие.

* * *

            Уже в первый день обучения в школе я почувствовала себя буквально связанной по рукам и ногам. Я сидела за партой, сложив руки перед собой так, как меня научили, и откровенно страдала. Мне нельзя было сделать того, этого, пятого, десятого. Да ничего нельзя было сделать! Даже раскрыть рта и слова сказать было нельзя! Нет, я ощущала себя не связанной, а крепко спеленутой! Причем таким чудным образом, что свободными от пеленок оставались только нос, уши и глаза. Дыши, слушай, гляди. Больше ничего тебе не будет. Во всяком случае, в течение ближайших сорока пяти минут. А потом?..

Я ждала первой перемены как манны небесной. Прозвенел звонок, и я со вздохом облегчения разомкнула сложенные на парте руки. Мысли оживленно забегали: куда помчаться? может быть, пронестись по этажам, осмотреть школу? А на улицу можно?

― А теперь, дети, мы пойдем гулять по нашему яблоневому саду! ― громко объявила учительница.

Ура! Гулять!! Я была готова сорваться с места. Класс весело загомонил. Но не тут-то было.

            ― Так, тихо! ― хлопнула в ладоши учительница. ― Гуляем парами! Встаньте из-за парт, возьмитесь за руки и выходите в коридор!

            Я шепнула своему соседу по парте, худенькому остроносому мальчишке:

            ― Как в детском саду, что ли? Это же школа!

            Он только молча пожал плечами. Мы с ним взялись за руки и побрели в коридор.

            На территории школы, вдоль ограды яблоневого сада была проложена асфальтовая дорожка. Вот по ней мы и гуляли организованно ― строем и парами.

В первые дни мою жажду активного движения сдерживал интерес к школьному саду. В сентябре, в период плодоношения, он выглядел очень нарядно. Невысокие деревья сорта «Пепин шафранный» с округлыми густыми кронами и свисающими до земли ветвями были усыпаны гроздьями красных яблок. Нас, первоклашек, угощали ими старшеклассники после торжественной линейки. Яблоки были вкусные: сочные, сладкие, чуть-чуть с кислинкой.

В одном из углов сада, на повороте прогулочной дорожки, был обустроен декоративный каменный грот, а рядом с ним ― небольшой искусственный прудик. В нем плавали красивые золотые рыбки. Мы надолго застывали на месте, заворожено глядя на них.

А посреди сада располагалась пасека. Она состояла из нескольких больших деревянных ульев. Ульи угрожающе гудели, из них вылетали пчелы. Мы держались от этих опасных коробов подальше.

Изучать новый мир было интересно. Но я довольно быстро удовлетворила свое любопытство. И очень скоро поняла, что спеленута не только на уроке, но и на прогулке. Мне хотелось носиться по яблоневому саду, а не чинно гулять по нему, держа за руку малознакомого, несимпатичного мне мальчишку. Как уроки, так и перемены превратились для меня в пытку.

Сейчас сказали бы, что Оля Платонова была гиперактивным ребенком. Но я, педагог по образованию, не хочу толковать термин «гиперактивность» как «комплексное нарушение поведения». Это не нарушение. Это просто высокая энергетика. Она требует грамотного модулирования. И тогда превращается в источник творчества, дерзких открытий, мотор самых достойных и масштабных жизненных предприятий. Во мне всегда, всю жизнь, энергии было намного больше, чем требуется для простой социальной адаптации и обустройства личных дел. И вот что я хочу сказать. Помогите гиперактивному ребенку справиться с избытком энергии, направить ее в русло заинтересованного познания и созидательного действия. И тогда вы получите необыкновенные результаты! Гиперактивность ― это привилегия и обещание лучшего и высокого, а не нарушение, как принято считать.

Вот почему сегодня я с удовлетворением наблюдаю за появлением новых методик воспитания и обучения. В их основе ― развитие детей в подвижной интерактивной игре и в неформальном, дружеском, творческом общении педагога и ребенка.

Тогда мне не дано было этого знать. Не знали этого и мои учителя. Ушинский, Макаренко и Сухомлинский к тому времени уже сказали самое главное в отечественной педагогике. Но для того, чтобы преобразовать систему, мало нескольких блестящих идей и не менее блестящих примеров их воплощения в жизнь.

Школа не могла предложить мне ничего, кроме подавления моей высокой энергетики.

            Герда очутилась в душном заколдованном цветнике…

Прежде всего, это сказалось на успеваемости. Я не могла сосредоточиться на уроках: ерзала, шепталась с подружками, рылась в портфеле, рисовала на парте. Меня спасала природная смышленость и хорошая память. Освоение программы начальной школы не представляло для меня особого труда, поэтому я легко перебивалась с тройки на четверку. Но на уроках вела себя очень беспокойно. Учительница меня невзлюбила ― выгоняла из класса. И никогда не обращалась ко мне иначе, как «Платонова». Мое имя она не произнесла ни разу.

Очень быстро я стала «плохая ученица». И внутренне сжалась. Как так получилось?.. Была «любимая дочка», «Ляля», «Оленька» ― а стала… «Платонова, встань! Ты не умеешь себя вести и будешь наказана!» В моем светлом детском мире наступили сумерки. И я не знала, как вернуть в него солнце. «Горе! Горе! Крокодил солнце в небе проглотил!» … Где мне было искать этого крокодила? Да и могла ли я его победить?

Положение дел отягощалось еще одним важным фактором. Одноклассники стали меня дразнить. Оказалось, что я «толстая». Для меня это стало неприятным открытием. Мне никто об этом никогда не говорил. Даже в детском саду я не слышала от сверстников в свой адрес ничего подобного. Да, я была полненькой, но гармонично сложенной девочкой. Полненькой, но не настолько, чтобы этому уделяли внимание родители или мои товарищи по детскому саду. А вот одноклассники уделили внимание…

Теперь я знаю: данные мне от рождения конституция и обмен веществ никоим образом не определяли мою детскую полноту. «Толстой» меня сделала маманина любовь. Все годы, что я жила у тети Наташи, она кормила меня блинами с ряженкой и сладкими булочками. Она на всю жизнь запомнила, как в детстве голодала в Поволжье, как недоедала в годы войны. И трепетно относилась к сытной, калорийной, сладкой пище. А вопрос моего питания стоял у нее на первом месте. Любимая Ляля не должна была ни минуты голодать. По несколько раз день она мне задавала один и тот же вопрос: «Ты сыта?» Она неосознанно перекармливала меня. Моя полнота была для нее зримым свидетельством того, что я хорошо питаюсь. Она хотела видеть меня «пышечкой» ― я такой и стала.

И теперь мне это выходило боком. В классе я стала «толстая Платониха». Так меня дразнили одноклассники. Я не давала себя в обиду и накидывалась на любого, кто позволял себе такое обращение. Но что толку? Мальчишек в классе было много, и все они как один решили меня травить. Я билась на переменке с одним обидчиком, а вокруг смеялись и указывали на меня пальцами еще десять:

― Толстая Платониха! Ха-ха!

Дети бывают так безжалостны!

По утрам, делая с папой зарядку, я думала о том, что не хочу идти в школу. Что меня там ожидало? Скучные занятия, плохие отметки, раздраженные окрики учительницы и оскорбления одноклассников. Там я переставала быть сама собой. Там я становилась хуже, чем была на самом деле.

Школа преподнесла мне и еще один жизненный урок. Каждый день на третьей перемене учительница водила нас в столовую на завтрак. Он был бесплатным и, как правило, состоял из тарелки каши или картофельного пюре с сосиской и булочки с чаем.

― Строимся парами, идем в столовую! ― командовала она.

Мы выстраивались возле классной доски, и в первые дни учебы я с удивлением отмечала, что большая часть моих одноклассников оставалась сидеть за партами. Почему они не завтракали вместе с нами, оставалось для меня загадкой. Но совсем недолго. Я научилась быстро справляться в столовой со своей порцией, чтобы успеть поиграть на перемене с подружками. И как-то заскочила в класс, чтобы взять из портфеля прыгалки. Моим глазам предстало странное зрелище.

Мои одноклассники завтракали за партами. Сидели и молча работали челюстями. Я изумленно воззрилась на их жующие физиономии:

― А почему вы в столовую не ходите?

― Сама жри свою кашу! ― грубо ответил мне один из них.

И тут я, наконец, обратила внимание на то, чем они трапезничали. Перед ними на партах лежали бутерброды с красной и черной икрой. Бутерброды с семгой и осетриной. Бутерброды с кусочками импортной баночной ветчины. Бутерброды с кружками сервелата, дорогих сырокопченых, варено-копченых, сыровяленых и прочих колбас…

Одним словом, бутерброды, которые в те времена для граждан СССР не существовали!

Икра и дорогие сорта рыбы, все виды качественных колбас были тогда для большинства из нас недоступны. В магазинах они либо не продавались, либо появлялись на прилавках очень редко. Мой папа приносил с работы домой баночку красной икры пару раз в год ― когда удавалось получить так называемый «праздничный продуктовый набор».

Тогда в стране был такой порядок. В канун больших праздников в учреждения и на предприятия поступали дефицитные продовольственные товары в продуктовых наборах. В каждом из них, как правило, была палка сухой копченой колбасы, банки с икрой, ветчиной, балыком. А еще ― килограммовый пакет гречневой крупы, индийский чай или растворимый кофе, красивая жестяная банка леденцов «Монпансье» и пачка печенья «Юбилейное». Это были менее дорогостоящие, но столь же недоступные в магазинах продукты.

Сотрудники охотно эти наборы покупали. Использовали единственную возможность украсить праздничный стол гастрономическими изысками ― рыбными и мясными деликатесами.

И вот теперь я наблюдала, как мои одноклассники легкомысленно употребляют всю эту благодать в неограниченном количестве. В школе, на завтрак! В качестве перекуса на переменке! Причем делают это так, будто жуют сухой хлеб: лица у них были совершенно постные.

Я ничего не поняла. Молча взяла прыгалки и вышла из класса.

Дома я рассказала об этом отцу. Он был смущен и не знал, что сказать. Говорить со мной о социальном неравенстве в обществе развитого социализма, о привилегиях партийной элиты он не мог. Во-первых, я бы ничего не поняла. Во-вторых, это было опасно ― и для него, и для меня: спецслужбы СССР не дремали, а в школе я легко могла проболтаться о нашем разговоре. И все-таки он сумел осторожно разъяснить мне положение дел. Из беседы с ним я усвоила две важные вещи. В стране существовал определенный порядок: простые люди ели хлеб, партийные работники и чиновники ― икру. Их дети, конечно, делали то же самое. Это минус. Зато все ребята в стране равных возможностей могли учиться вместе и даже дружить. Это плюс.

― В общем, не стоит об этом думать, ― завершил свою сбивчивую речь мой папа.

Я сразу поняла, почему моя учительница называет некоторых учеников только по имени и уделяет им намного больше внимания, чем другим. Сообразила, почему этих ребят подвозят к школе черные «Волги». А когда настала зима и наша школьная раздевалка оказалась завешанной дубленками и пыжиковыми шапками, не удивилась. В моем мире «простых людей» не продавались дубленки, а пыжиковые шапки были непозволительной роскошью. Их никто не носил. Но в элитной спецшколе № 20 было возможно все.

Я спокойно отнеслась к новому знанию. Излишнее внимание учительницы мне было ни к чему, а без икры с осетриной я вполне могла обойтись.

И все-таки это знание покоробило мою душу. Ведь я была достойной дочкой своего отца. И мне, как и ему, было присуще обостренное чувство справедливости.

Мой мир детских представлений и радужных надежд рухнул. Его уничтожили «плохая ученица», «толстая Платониха» и пыжиковые шапки моих одноклассников. Я возненавидела школу.

Это имело далеко идущие последствия.

Анонсы

  • Рада представить вашему вниманию    первую и вторую части моей книги )

SADTV.RU