ГЛАВА 5

АМЕРИКАНСКАЯ ТРАГЕДИЯ

      Клетчатая рубашка с кнопками вместо пуговиц. Синие джинсы с широким ремнем. Остроносые ботинки из крокодиловой кожи со скошенным каблуком… 

      Дядя, который вошел в бар «Интуриста», явно тяготел к ковбойскому стилю в одежде. И, надо признать, не напрасно.       Приталенная рубашка и обтягивающие джинсы подчеркивали достоинства его высокой, крепкой фигуры. Но не это было главным в его впечатляющей внешности.

      ― Ты только посмотри! Вот это типаж! ― Мишка оторвался от коктейля и застыл с открытым от удивления ртом. ― Прям викинг какой-то!

      Действительно, дядя выглядел весьма экстравагантно. Мужественные черты лица, длинная прическа каре с прямой русой челкой до бровей. Густые светлые усы с лихо подкрученными кончиками… Рубашка на нем была расстегнута до пупа и обнажала широкую грудь, покрытую рыжей шерстью. В ней угнездился свисающий с мускулистой шеи амулет ― золотое литье в виде крупного усатого жука. Массивная цепь, на которой висел жук, разумеется, тоже была золотая.

      ― Интересно, кто он? ― не сводил с пришельца взгляд Мишка. ― Датчанин? Норвежец? Смахивает на скандинава…

      ― Michael, you should speak English! (Михаил, говори по-английски!) ― напомнила я ему. ― When he comes up we'll find out where this playboy is from. (Вот подойдет, и узнаем, откуда этот плейбой.)

      Что-то мне подсказывало: наше знакомство c необычным иностранцем состоится. Этот мужчина явно не намеревался проводить вечер в одиночестве. В ином случае не стал бы выпячивать на всеобщее обозрение волосатую грудь и золотое украшение величиной чуть ли не с ладонь!

      Он подошел к стойке и обратился к бармену. Мы с Мишкой сидели неподалеку, поэтому слышали весь разговор.         Мужчина разговаривал на американском английском ― со всеми типичными особенностями лексики и произношения.

      ― He is American (Он американец.), ― сказала я Мишке.

      ― Yeah, it looks like (Ага, похоже.), ― откликнулся он. ― Only you see, the bartender understands neither English, nor American! (Только, смотри, бармен что по-английски, что по-американски ― ни гу-гу!)

      Действительно, парень за стойкой был в растерянности. Он оказался там случайно. Обычно посетителей обслуживал хорошо знакомый нам с Мишкой англоговорящий крепыш с бабьим лицом. Но пять минут назад он привел себе на смену товарища:

      ― Постой немного, я быстро обернусь!

      И пропал. А этот, похоже, кроме «OK!» и «thank you» по-английски ничего сказать не мог. И понять тоже.

      К тому же американец не собирался пить виски, коньяк, водку или «Шампань-коблер». Он хотел, чтобы бармен приготовил ему некий сложный коктейль по индивидуальному заказу. И стал объяснять, какой у напитка состав и как смешивать его ингредиенты.

      Парень не понимал ни слова. Он испуганно пялился на иностранца. Он краснел и бледнел. Шарил руками под стойкой. Делал броски к стеллажу со спиртным. Указывал на бутылки и спрашивал:

      ― Эта?.. No?! А эта не подойдет?..

      Владелец золотого жука начал терять терпение:

      ― My God, where am I?! (Боже мой, куда я попал?!) You should pour out fifty instead of hundred grams! (Да не сто грамм нужно наливать, а пятьдесят!)

      Он с отчаянием огляделся.

      ― I think we might help him! (Мне кажется, мы можем помочь!) ― сказала я Мишке и встала. Он с грохотом отодвинул стул и вскочил следом за мной.

      Иностранец воззрился на нас. Его взгляд остановился на мне, глаза расширились от изумления. Изящно покачиваясь на длинных шпильках, я неторопливо сокращала разделяющее нас небольшое расстояние. В последние дни бабьего лета вечерами становилось прохладно. Поэтому я все чаще пренебрегала легким лимонным платьем. Сейчас на мне была джинсовая пара «мини» и белая обтягивающая водолазка.    

      Взгляд американца метнулся к моим смуглым ногам.      

      Изумление в его глазах сменилось восхищением, восхищение ― растерянностью. Как пел в те годы Булат Окуджава: «Ваше величество Женщина, да неужели ― ко мне?»

      Мощная мужская харизма американца растаяла под моим взглядом в считанные секунды. «Удивительное дело!» ― подумала я. Иностранцу на вид было не меньше тридцати пяти. От мужчины такого возраста можно было ожидать чего угодно ― только не юношеской оторопи!

      ― I see you have a problem (Я вижу, у вас возникла проблема.), ― приветливо улыбнулась я. ― We will help you! Misha! (Мы поможем! Миша!) ― Я царственно взглянула на Ефремова. ― Talk to the bartender! (Поговори с барменом!)

      Американец немного пришел в себя.

      ― Oh, thanks god! (Слава Богу!) ― радостно воскликнул он. ― This young man (Этот молодой человек), ― со вздохом кивнул он на бармена, ― can infuriate anyone! (выведет из себя кого угодно!)

      Удивительно, но викинг-ковбой в расстегнутой рубахе изъяснялся чуть ли не книжным стилем. К тому же имел красивый баритон. От него исходил легкий аромат дорогих мужских духов.

      A gentleman, pleasant in all respects... (Джентльмен, приятный во всех отношениях…) 

      Я протянула ему руку:

      ― Monica! (Моника!)

      Он взял ее так бережно, как будто имел дело с драгоценностью или музейным раритетом. Склонился и нежно поцеловал мои пальцы.

      Иностранец не скрывал, что проделывал все это с огромным удовольствием.

      «Кто же ты такой? ― думала я. ― Правильная речь, светская галантность… Ты эстет, ценитель женской красоты. И в то же время любишь такие простые мужские игры: выставляешь напоказ волосатую грудь, золото на шею повесил…»

      ― David (Дэвид.), ― представился он. ― David Barber. (Дэвид Барбер.)

      «Barber» в переводе с английского означает «брадобрей». Какая странная фамилия!.. Она не подходила ни к его внешности, ни к манерам. Впрочем, они тоже противоречили друг другу. Я впервые общалась с человеком, образ которого не складывался у меня в голове. Все, что я узнавала о нем, не состыковывалось.

      Владелец золотого жука и рыжих зарослей на груди вызывал во мне все больший интерес. 

      В это время Мишка весело выговаривал по-русски бармену:

      ― Ну ты чего, друг! Имей уважение к клиенту! Если английского не знаешь, не вставай за стойку! Не позорь страну Советов! Теперь соберись и слушай сюда! ― Он развернулся к Дэвиду: ― Tell him what to mix! I'll translate! (Говорите ему, что смешивать. Я переведу!

      ― This is Misha, my friend (Это Миша, мой приятель.), ― поспешила я представить его американцу.

Пока Мишка и бармен возились с коктейлем, мы с Дэвидом прошли к столику. 

      ― Your friend speaks perfect Russian language (Ваш друг говорит на чистейшем русском языке.), ― заметил американец. ― Has he been living in the USSR for a long time? (Он давно живет в СССР?)

      Я тут же отметила: Дэвид не говорил по-русски, но прекрасно отличал произношение носителя языка от речи иностранца. Монике нельзя было забывать при нем о своем ломаном русском!

      ― Misha is Russian (Миша ― русский.), ― пояснила я. ― I'm from Brazil, and I speak Portuguese. Together we study at school, specializing in English language. That is why we are able to communicate with you. (А я из Бразилии, говорю на португальском. Мы вместе учимся в английской спецшколе. Поэтому и можем с вами общаться.)

      ― You do communicate wonderfully! (Вы чудесно общаетесь!) ― живо откликнулся Дэвид Барбер. ― Monica, you’ve got pure American pronunciation! (У вас, Моника, чистое американское произношение!)

      Я польщённо улыбнулась и рассказала, кто такая Моника. Дочь военного атташе посольства Бразилии, ей восемнадцать лет. Она учится в советской школе. Не столько из любви к наукам, сколько из-за желания освоить русский язык и, вообще, из любопытства. А чтобы занятия были не в тягость, поступила в восьмой класс, а не в десятый. Поэтому и приятель-одноклассник у нее такой юный.

      ― He shows me Moscow. And he loves to sit at the bar. Each our excursion ends with it! (Он мне Москву показывает. А еще очень любит посидеть в баре. Этим заканчивается любая наша экскурсия!) ― засмеялась я.

      Я знала: это важно ― естественно и легко изложить свою легенду. Иностранец должен быть уверен, что новое знакомство не заведет его на минное поле.

      Впрочем, было ясно: Дэвид далек от каких-либо подозрений. Он искренне радовался знакомству с Моникой. Он не сводил с нее любопытного и жадного взгляда, ловил каждое ее слово. 

      ― I love Moscow so much, Monika! (Я так люблю Москву, Моника!) ― горячо сказал он. ― I study its history! And do you like it? Do you want me to show you my Moscow?! (Я изучаю ее историю! А вам она нравится? Хотите, я покажу вам свою Москву?!)

      Вот чудак, подумала я. Другие иностранцы без промедлений ведут приглянувшуюся им девушку в ресторан. А этот рвется мне Москву показать!

      Я не успела ответить. Возле стола возник Мишка. В руках он держал поднос, на котором красовались три бокала с коктейлем.

      ― The drink is the same in all glasses! (Напиток во всех бокалах один и тот же!) Mixed according to David’s recipe! (Приготовлен по рецепту Дэвида!) ― объявил он. ― Now we will try! (Сейчас попробуем!)

      Я загадала: коктейль должен быть крепким, но на вкус ― изысканным… Если нет, то в странностях американца мне никогда не разобраться!

      Коктейль в точности отвечал моим ожиданиям. Кажется, я начала кое-что понимать… 

      Я указала на золотого жука у Дэвида на груди:

      ― Do you love jewelry? (Вы любите драгоценности?)

      ― Yes, only those which are created with great skill (Да, но только те, что искусно созданы.), ― ответил он. ― This amulet is the work of а famous jeweler from Tel Aviv. (Этот амулет ― работа большого мастера из Тель-Авива.)

      Вот еще одна деталь к портрету, подумала я. Ювелирное украшение, даже очень дорогое, для него имеет цену тогда, когда выполнено с большим умением и тонкостью. Я опять взглянула на золотого жука. В ответ он живо шевельнулся в рыжей поросли и приветливо поиграл золотистыми бликами на выпуклых крыльях.

      И тут я, наконец, разобралась в том, что представлял собой Дэвид Барбер.

      Он был настоящим мужчиной и очень ценил это в себе.    

      Отсюда фривольность в одежде, ковбойский стиль и крепкие коктейли. Однако, прежде всего, он был создан как интеллектуал и ценитель прекрасного. В его крепкой волосатой груди билось пылкое сердце поэта. Вот почему на него могла напасть юношеская робость при виде красивой женщины. Вот откуда правильная речь, мужские духи и любовь к истории Москвы!

      ― Monica, so, do you want me to show you Moscow which I love? (Моника, так вы хотите, чтобы я показал вам мою любимую Москву?) ― спросил Дэвид.

      И снова мне не удалось ему ответить. Неожиданно в бар ввалилась шумная компания молодых мулатов и негров. Они размахивали руками, пританцовывали и громко орали песню «Команданте Че Гевара».

      ― Oh goodness! These are Cubans! (Боже мой! Это кубинцы!) ― засмеялся Мишка. ― Now they’ll drink and start dancing rumba! Do you dance rumba, David? (Сейчас выпьют и начнут румбу танцевать! Вы танцуете румбу, Дэвид?)

      ― No! ― Американец быстро посмотрел на меня. Желание обнять Монику в эротичном зажигательном танце читалось в его глазах.

      ― And Monica is a great dancer of rumba and samba! (А Моника здорово и румбу, и самбу танцует!) Brazilian! (Одно слово ― бразильянка!)

      Кубинцы заняли два столика и тут же заставили бармена включить латиноамериканскую музыку. Едва услышав знакомые ритмы, темпераментные гости уже не могли усидеть на месте. Торопливо пригубили коктейль и всей компанией отправились на танцпол.

      ― And they have no girls! (А девушек с ними нет!) ― заметил Мишка. ― Monica, they're going to invite you! (Моника, они сейчас тебя пригласят!)

      Он еще не закончил фразы, а ко мне уже направлялись два кубинца. Конечно, из всех девушек в баре они выделили мулатку! Если она латиноамериканка, то наверняка умеет танцевать румбу! Пританцовывая и прищелкивая пальцами, они весело улыбались. Я сказала Дэвиду:

      ― All Latin-Americans are very similar! (Все латиноамериканцы очень похожи!) We love to dance and have fun! (Мы обожаем танцевать и веселиться!) Now I'll show you how it's done in Brazil! (Сейчас я вам покажу, как это делают в Бразилии!)

И встала навстречу кубинцам.

      Синкопирующий музыкальный ритм показался мне слишком быстрым для исполнения румбы. Поэтому я вскинула руки над головой, с изящным прогибом в талии подала бедра вперед и выкрикнула:

      ― Samba!

      ― Samba! ― страстно засверкали глаза кубинцев.

      Я думаю, стены валютного бара гостиницы «Интурист» никогда не видели того, что в тот вечер творилось на его танцевальной площадке. Моника превзошла самое себя!

      Один из парней протянул мне руки. Я ответила, он придвинулся вплотную, наши бедра соприкоснулись. Кубинец плавно развернулся ко мне боком. Я поняла и встала с ним в променадную позицию. Его правая рука легла чуть ниже моей левой лопатки, моя левая ― на середину его спины. Мы соединили руки и вытянули их по ходу движения.

      ― Carnival! (Карнавал!) ― зычно крикнул кубинец. И мы энергично двинулись к танцполу в такт музыке пружинистым самба-баунсом ― вышагивая с носка на пятку, эротично покачивая бедрами. Мой партнер оказался опытным танцором. По дороге он шепнул мне: «Cruzados solo! (Крузадос соло!)» ― мы разомкнули руки и сделали несколько изящных самбо-шагов поодиночке. Перед компанией танцующих кубинцев солисты снова сошлись лицом друг к другу и взялись за руки.

      Это было красиво! Кубинцы взвыли от восторга и захлопали в ладоши. А мы уже совершали повороты, вращения и поддержки. Партнер уверенно направлял меня. Одна танцевальная фигура сменяла другую. Я и не думала, что могу так танцевать! И с благодарностью вспоминала свою лучшую подругу Монику. Она научила меня намного большему, чем я думала!

      Через минуту я сбросила туфли: такую румбу, что я показывала, на шпильках исполнять было невозможно.

Танец захватил меня. Я никогда не выполняла сложные поддержки, но сейчас они получались сами собой. Я обхватывала шею партнера и делала глубокие прогибы назад. Здесь уж пригодилась гибкость, выработанная занятиями художественной гимнастикой. Мы становились спиной к спине, вытягивали над головой сомкнутые руки, парень наклонялся, и я оказывалась у него на спине. После этого начиналось бешеное вращение на месте. В прогибе я падала кубинцу на грудь лицом, опираясь руками на его плечи. Он безупречно принимал меня и направлял в следующую фигуру.

      Партнер понял, на что я способна. Под конец танца он опустился у меня за спиной на одно колено и положил руки мне на талию. Я оглянулась, и он нагнул голову. То, что он предлагал, исполнять было страшновато. Да и не было это элементом самбы! «Но зато ты, ― сказала я себе, ― бразильянка!» Меня уже ничто не могло остановить. Я прогнулась и совершила кувырок назад с прямыми ногами по спине партнера. Надеюсь, что выглядело это достаточно эстетично. Когда я выпрямилась, кубинец уже стоял лицом ко мне и обнимал за талию.

      Я с облегчением выдохнула.

      Звучали заключительные аккорды музыки. «Ну, последний фокус на сегодня, и все!» ― подумала я. Плавно повернулась к партнеру спиной и закончила танец исполнением продольного шпагата ― настолько широкого, насколько позволила мини-юбка.

      Кубинец безупречно выполнил поддержку. В том танце мы прекрасно понимали друг друга.

Наградой исполнителям были бурные аплодисменты всех посетителей бара.

      Дэвид Барбер вскочил и кинулся ко мне. Золотой жук на его груди восхищенно метал во все стороны разноцветные отблески огней светомузыки. Американец поцеловал мою руку и, не выпуская ее, повел разгоряченную танцем Монику к столу.

       ― You are an amazing girl! I am so glad to meet you! (Вы удивительная девушка! Как я рад нашему знакомству!) ― восторженно шептал он, наклонившись ко мне.

      Я видела: Моника покорила Дэвида Барбера. Еще десять минут назад, знала я, он мог сделать над собой усилие и прервать общение с бразильянкой. Теперь он лишился такой возможности.

      Мишка Ефремов встретил меня изумленными комментариями по-русски:

      ― Ну, ты даешь! Я никогда такого не видел! ― И посмотрел на Дэвида: ― This success must be celebrated! (Такой успех нужно отметить!)

      Мишка, как обычно в нашем общении с иностранцами, подводил разговор к намеку на посещение ресторана. Я должна была подхватить его мысль и выказать желание поужинать в «Национале». Или «Метрополе». Но мне не хотелось сидеть в ресторане. И в баре оставаться тоже не хотелось. Во мне еще бились задорные ритмы самбы.    

      Поэтому я повернулась к Дэвиду, игриво уткнула палец в золотого жука и неожиданно для себя выдала:

      ― Let's go to see your Moscow! (Поехали вашу Москву смотреть!)

Дэвид просиял:

      ― I was just going to suggest it! Now let's take a taxi! (Я и сам собирался предложить! Сейчас возьмем такси!)

      У Мишки Ефремова вытянулось лицо. Я незаметно для Дэвида ободряюще подмигнула напарнику. Мол, не дрейфь, ресторан не отменяется, заедем после экскурсии!

      Но я ошибалась. Дэвид Барбер слишком сильно любил свою Москву, чтобы рассказать о ней за несколько минут.

      В тот вечер, вопреки традиции, ужин в ресторане не состоялся. 

***

      Мы прокатались на такси по центру столицы не менее двух часов. То есть все время, что мы с Мишкой могли выделить на посещение ресторана. Все-таки дома нас ждали родители! Но, конечно, Дэвид об этом не знал и не думал. Он взахлеб рассказывал о том, чем здесь, в столице чужой страны, жила его душа.

      Он действительно был необычный американец.    

      Подавляющее большинство граждан США во времена «холодной войны» не интересовалось жизнью и культурой нашей страны. Пристальный взгляд на СССР устремляли только профессионалы: политики, военные, журналисты-международники, искусствоведы. Остальным было достаточно картины, что рисовала им американская идеологическая машина. Россия ― это снег, медведи, водка, Кремль. А главное ― темный, грубый народ, с которым лучше никаких дел не иметь. Дэвида же все это как будто не касалось.

      Бог знает почему, но этот викинг-ковбой живо увлекался изучением русской истории и литературы. Он знал достопримечательности Москвы, мог многое о них рассказать.       Хранил в памяти десятки драматических и забавных эпизодов из жизни знаменитых государственных деятелей, военачальников, писателей и поэтов. Читал в переводах и хорошо знал русскую литературу XIX века.

Особенно он уважал творчество Льва Толстого. Поэтому первым делом мы отправились на Кропоткинскую улицу, ныне Пречистенку, к Государственному музею великого писателя. По дороге я узнала, что в Америке еще в конце XIX века было издано аж семь переводов «Анны Карениной». А уж изданий «Войны и мира» на английском языке было не счесть. 

      ― By the way, the first translations of the novel were called "War and Peace" (Кстати, поначалу переводы романа назывались «War and Peace».), ― говорил Дэвид. ― And then publications "War and World" began to appear. (А потом стали появляться издания «War and World».)

      Оказывается, причиной тому стал вопрос: в каком значении использовал Толстой многозначное слов «мир»? Он имел в виду согласие и отсутствие войны? Тогда «мир» переводится как «peace». Или общество, планету, Вселенную? Тогда «мир» по-английски ― «world».    

      Понадобилось специальное исследование, чтобы в конце концов выбор названия был сделан в пользу первого варианта. 

       Мы осмотрели главный дом старинной городской усадьбы, в котором размещался Толстовский музей. Потом еще немного проехали по Кропоткинской и оказались возле бывшего помещичьего дома легендарного гусара Дениса Давыдова. Наш американский экскурсовод увлеченно заговорил о войне 1812 года. Он так много о ней знал! Гораздо больше, чем даже наш школьный учитель истории!

      ― Once Russian peasants nearly killed Davydov (Однажды Давыдова чуть не убили русские крестьяне), ― рассказывал он. Мужики устроили ночью засаду на французов. И надо же было такому случиться, что именно на них вышел летучий партизанский отряд Давыдова! Форму русских гусар крестьяне в темноте не узнали. Да и не собирались они разбираться. Едут усатые всадники, в мундирах, с оружием, во французском тылу. Кто это может быть, если не французы?! Ну, и вдарили мужики по отряду! Уцелели гусары чудом. С тех пор дворянин Денис Васильевич Давыдов отпустил бороду и до конца войны партизанил в мужицкой одежде.

      ― Where do you know all this from, David? (Откуда вы все это знаете, Дэвид?) And why is it interesting to you? (И почему это вам интересно?) ― удивленно спросила я.

      ― How do I know? (Откуда знаю?) I love reading about Russia! (Я обожаю читать про Россию!) ― просто ответил американец. ― I guess it's the call of the blood! My great-grandfather was one of the Russian settlers in Alaska. (Наверно, зов крови! Мой прапрадед был из русских поселенцев с Аляски.)

      Этот иностранец не переставал меня удивлять!    

      Оказывается, его род имел русские корни!

 

 

      Потом мы поехали на Волхонку, к бассейну «Москва». Дэвид рассказывал нам о храме Христа Спасителя. Я узнала, что он был возведен на месте Алексеевского женского монастыря. Перед строительством храма монастырь перевели в Сокольники, а все его постройки разрушили.      

      Разгневанная игуменья Алексеевской обители тогда прокляла место, на котором была поругана святыня. И предрекла: здесь ни одно здание стоять не будет.

      ― So, the five-domed cathedral could not resist damnation (Вот и не устоял пятиглавый русский собор.), ― с сожалением сказал Дэвид. ― Now people bathe in this place... (Теперь на этом месте люди купаются…) But according to the decree of Nicholas I, the money for its construction was gathered by people all over Russia.  One penny from each family... (А ведь деньги на него по указу Николая I по всей России собирали, по копеечке с каждой семьи…)

 

      Тогда же Дэвид рассказал, что расположенный неподалеку от бассейна Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина был создан по инициативе отца Марины Цветаевой. Профессор Московского университета Иван Владимирович Цветаев в 1911 году стал первым директором Музея. Многие экспонаты он собирал по всей Европе: заказывал изготовление копий скульптурных мировых шедевров с оригиналов. Марина Цветаева называла Музей четырнадцатилетним бессеребряным трудом отца. Все это я слышала впервые. 

      Много чего еще показывал и рассказывал нам Дэвид Барбер. Мишка уже в начале экскурсии понял, что до ресторана дело не дойдет. Он быстро заскучал и стал клевать носом. Но Дэвида это не волновало. Он дарил свою Москву Монике.

      Я же внимала ему и с удивлением прислушивалась к себе. Все, о чем говорил Дэвид, было безумно интересно!    

      Мне и в голову не приходило, что рассказы о московских достопримечательностях и затерянных во времени судьбах чужих людей могут меня захватить…

      Чужестранец за один вечер сделал то, с чем за много лет не справилась родная школа. Он пробудил во мне интерес к истории! 

 

      Через несколько лет мне доведется работать гидом-переводчиком и водить иностранных туристов на экскурсии по Московскому Кремлю. Я буду рассказывать о древних кремлевских стенах и башнях, соборах, дворцовых постройках, скверах и площадях. Эта работа станет одним из самых увлекательных дел, которыми мне приходилось заниматься в жизни. Теперь я знаю: меня к ней привела не случайность. А то, что я открыла в себе на вечерней экскурсии по Москве в компании с Дэвидом Барбером.

      Наша поездка закончилась поздно вечером. Мы высадили сонного Мишку возле его дома и поехали к посольству Бразилии. Ведь Моника жила именно там! Конечно, в мои планы не входило топать чуть ли не километр от посольства до своего дома после прощания с Дэвидом. Но что делать? Сама напросилась на экскурсию!

      Дэвид Барбер задумчиво молчал. Такси остановилось возле хорошо знакомого мне особняка, украшенного пестрыми изразцами. Я собиралась поблагодарить американца за чудесно проведенный вечер и вежливо проститься. Но он повернулся ко мне и взволнованно сказал:

      ― Monica, I never want to part with you! Let's meet tomorrow! (Моника, я не хочу расставаться с Вами навсегда! Давайте увидимся завтра!)

      Я сразу поняла: он не играет. Он искренне мною увлечен. По-настоящему!

      Мне стало не по себе. У меня и мысли не было о продолжении отношений с этим человеком. Я не испытывала к нему никаких чувств, кроме, может быть, легкой симпатии. Он был для меня только очередным участником авантюрной игры «Вечерний поход в ресторан».

      С другой стороны, мне льстило внимание взрослого мужчины-иностранца. Я вспомнила смущение Дэвида и его восхищенные взгляды. Как он будет за мной ухаживать? С ним интересно и приятно общаться. К тому же он человек из другого мира и может рассказать то, о чем я никогда не узнаю…

      Одним словом, любопытство взяло верх, и я с показной легкостью ответила:

      ― OK! Set a date! (Хорошо! Назначайте свидание!)

      Он просиял:

      ― I'll come to any place and at any time which you choose! (Я приду, куда и когда вы скажете!)

      ― Then tomorrow at six p.m. on the corner of «National». (Тогда завтра в шесть часов вечера на углу «Националя».), ― решила я.

      Он поцеловал мне руку, и я вышла из такси. Теперь меня занимало только одно: машина отъедет раньше, чем я дойду до закрытых ворот посольства, или нет? Если Дэвид решит проводить меня долгим любовным взглядом, я пропала!        

      Войти на территорию я не смогу: калитка в воротах заперта. Буду как дура торчать возле ограды! Из будки охраны выскочит дежурный милиционер, и потребует документы. А потом из такси вывалится встревоженный американец Дэвид Барбер ― и начнется такое!..

      Я как можно медленнее пошла к воротам. Милиционер в будке мирно спал. Возле калитки я остановилась, стала рыться в сумочке. И с облегчением услышала шум отъезжающего такси. Я украдкой проводила его взглядом и на всякий случай скользнула за милицейскую будку. Пусть Дэвид уедет подальше…

 

      Через пару минут я осторожно выбралась из своего убежища и весело зашагала по ночной улице Герцена. 

***

      Я немного волновалась перед свиданием с Дэвидом Барбером. У меня не было опыта романтических отношений, на которые он делал заявку. До сих пор я успешно справлялась с ролью Моники лишь в игривом общении с иностранцами за ресторанным столиком. Первое и последнее знакомство с такими ухажерами мало к чему обязывало. Я могла легкомысленно болтать, играть интригующими недомолвками, в ответ на вопросы отшучиваться. У меня было много степеней свободы в построении образа Моники. Я прикидывалась кокетливой дурочкой. Представала молчаливой красоткой с томным взглядом. Изображала взбалмошную хохотушку. Все это устраивало моих кавалеров. Каждый из них хотел заполучить юную бразильянку в свою постель, не более. А чем девушка проще, тем легче это сделать.

      «Даже сдержанный и корректный Карл Юхансон, ― думала я, ― видел в Монике только будущую любовницу. В ином случае он остался бы самим собой, а не превратился бы в мачо».

      Дэвид Барбер себе не изменял и со мной не лукавил. При первом взгляде на меня он забыл обо всем. Смотрел так, будто увидел восьмое чудо света. Он не скрывал своего восхищения и не пытался сыграть какую-либо роль. Со мной он был такой, каков есть. Его взволнованная просьба о свидании говорила о многом. От него следовало ожидать самых высоких и нежных проявлений чувств. Отношения, на которые он рассчитывал, предполагали открытость, откровение, глубину.

      Та Моника, роль которой я привыкла исполнять, здесь бы не справилась. Да и не хотела я играть такую роль! В общении с Дэвидом это значило себя не уважать! Я кто, в конце концов, ― хитрая девчонка, которая умеет только пыль в глаза пускать? Или все-таки девушка, которая достойна настоящей любви и восхищения?!

      Викинг с пылким сердцем поэта, сам того не ведая, сделал мне вызов.

      И я не могла на него не ответить.

      С Дэвидом Барбером будет общаться Оля Платонова, решила я. От Моники останется только облик и легенда. Во всем остальном я буду сама собой. Как говорится, откровенность за откровенность. Мне по разным причинам интересно общаться с этим американцем ― ну, и все!      

      Посмотрим, что из этого получится!

      Дэвид пришел на свидание в элегантном костюме и с огромным букетом желтых хризантем в руках. Я приняла от него охапку махровых золотистых шаров на длинных стеблях и с удовольствием вдохнула их терпкую, горьковато-полынную свежесть. 

      ― My mom says that yellow chrysanthemums are soaked by the sun (Моя мама говорит, что желтые хризантемы пропитаны солнцем.), ― мягко улыбнулся мне Дэвид. ― She loves them. (Они ей очень нравятся.)

      ― I also like them (Мне тоже нравятся.), ― тихо сказала я.       Дэвид зарделся от удовольствия. 

      ― They need to be put in the water, Monica! Let's go to the restaurant! (Их надо поставить в воду, Моника! Пойдемте в ресторан!) ― Он показал на гостиницу «Москва» на площади 50-летия Октября, ныне Манежной. До нее от «Интуриста» было рукой подать.

      ― It is unlikely any vase can fit them! (Вряд ли они уместятся в вазе!) ― засмеялась я, с трудом удерживая букет.

      ― We'll invent something! We need to let you free! I can't even kiss your hand! (Что-нибудь придумаем! Надо же Вас освободить! Ведь я не могу даже поцеловать Вашу руку!)

      В ресторане мы расположились за столиком у большого окна с видом на площадь Свердлова, ныне Театральную, и памятник Карлу Марксу. Метрдотель по достоинству оценил внушительные размеры моего букета и занялся им лично. По его указанию официант поставил рядом со столом серебряное ведро для льда, наполненное водой. «Самое большое, какое только могли найти!» ― шепнул он метрдотелю. Тот с сомнением окинул взглядом охапку цветов на столе и все-таки скомандовал официанту: «Ставь!» К счастью, все хризантемы в импровизированной напольной вазе уместились.

      ― Большое спасибо! ― намеренно коверкая русские слова, поблагодарила я.

      Мы прекрасно провели тот вечер. Я знала, что Дэвид ― интересный собеседник. И предполагала, что он окажется деликатным, заботливым кавалером. Но американец превзошел все мои ожидания.

      Дэвидом владело одно желание ― доставить мне удовольствие, сделать мое пребывание с ним радостным и беспечным.

      Он заказывал и мне, и себе только те блюда и напитки, которые я называла. 

      ― I want to learn your taste, Monica! And I will indulge it! (Я хочу изучить ваши вкусы, Моника! И буду им потакать!) ― смеялся он.

      Дэвид имел хорошее чувство юмора и много шутил. При этом ни одной скабрезности я от него не слышала.

      ― Famous actress Faina Ranevskaya (Знаменитая актриса Фаина Раневская), ― указывал он на памятник Карлу Марксу за окном, ― has named this creation a refrigerator with a beard. (назвала это творение «холодильником с бородой».)

      Моника смеялась и говорила:

      ― Ranevskaya? I hear it for the first time! But she put it so aptly! (Раневская? Первый раз слышу! Но как она удачно выразилась!)

      Он приглашал меня на танец и вел в нем так бережно, будто я могла рассыпаться от неосторожного движения. Он не задавал бестактных вопросов. Охотно рассказывал о себе.

Оказалось, что ему сорок лет. С женой Дэвид несколько лет назад развелся. Его двадцатилетний сын служил в армии США. 

      ― Личная жизнь не сложилась! ― весело говорил он. ― Зато у меня есть любимое дело!

      Дэвид владел фирмой, которая вела международную торговлю золотом, алмазами и ювелирными украшениями.

      ― It's a big business (Это большое дело.), ― рассказывал он. ― I travel around the world. The USSR, South Africa, Israel, Europe, South America... And in Brazil, Monica, we also have partners! (Я езжу по всему миру. СССР, ЮАР, Израиль, Европа, Южная Америка… И в Бразилии, Моника, у нас тоже есть партнёры!) ― шутливо-значительно смотрел он на меня.         ― Will you let me visit you when I'm there? (Позовете к себе в гости, когда я там буду?)

      ― I’ll treat you to Brazilian coffee and cachaça! (Угощу вас бразильским кофе и кашасой!) ― улыбалась я.

      ― Oh, cachaça, I know! (О, кашаса, знаю!) Your national drink! Its like whiskey! (Это ваш национальный напиток! Он напоминает виски!)

      Он с удовольствием колесил по странам и континентам в поисках выгодных контрактов. Выявлял спрос на золото, алмазы и ювелирные украшения, сводил покупателей с поставщиками. Сегодня сказали бы: посредничал, «связывал концы».

      ― Especially I love to travel to Israel (Особенно я люблю бывать в Израиле.), ― рассказывал он. ― There are the world's best jewelers there. No wonder, the word "jewel" is a derivation from the word "jew". (Там лучшие в мире ювелиры. Недаром слово «драгоценность» на многих языках производное от слова «еврей».)

      В ответ я поведала ему о жизни Моники в Бразилии.        

      Обещала показать книгу о Сан-Паулу. Глаза Дэвида счастливо заблестели: я косвенно дала понять, что мне понравилось его общество, и эта встреча ― не последняя!

      ― Yes, Monica! (Да, Моника!) ― Он взял мою руку и нежно ее поцеловал. ― I'll be glad to learn about your hometown as much as possible! (Я буду рад узнать о вашем родном городе как можно больше!)

      Мы еще танцевали и пили вино. Вечер пролетел незаметно. Пора было возвращаться домой. Я подумала о том, что Дэвид обязательно довезет меня на такси до злополучных запертых ворот бразильского посольства. И тогда сказала:

      ― I have to go. Today I should go to Olya Platonova, I promised her. (Мне пора. Сегодня еще нужно зайти к Оле Платоновой, я ей обещала.)

      ― And who is Olya Platonova? (А кто это ― Оля Платонова?) ― спросил он.

      Я рассказала: у Моники есть русская подруга-одноклассница, живет недалеко от посольства, они частенько ходят друг к другу в гости и вместе готовятся к школьным занятиям.

      Дэвид доставил Монику на такси к дому ее подруги и на прощанье горячо сжал мне руку:

      ― This is the best night of my life! When will I see you again? Do you want to go to the Museum of Leo Tolstoy tomorrow?! (Это лучший вечер в моей жизни! Когда мы увидимся снова? Хотите, завтра пойдем в музей Льва Толстого?!)

      Я не удивилась этому предложению.

      ― No, David! (Нет, Дэвид!) ― ласково улыбнулась Моника. ― We'll go to the Museum of fine arts named after Pushkin. Your story about it interested me. (Мы пойдем в Пушкинский музей изобразительных искусств. Ваш рассказ о нем меня заинтересовал.)

      Так было положено начало череде наших романтических встреч.

      И необыкновенной истории чистой, платонической любви американца Дэвида к юной бразильянке Монике. 

***

      На следующий день мы долго бродили по залам музея, а потом пили чай c пирожными в кафе на Пушкинской улице, сегодня это Большая Дмитровка. Так у нас и повелось: музеи, выставки, концерты, прогулки по Москве, долгие беседы. Мы разговаривали обо всем: об Америке, о Бразилии, о работе Дэвида и моей учебе. Делились впечатлениями о том, что видели в музейных или выставочных залах. Дэвид много рассуждал об истории или искусстве. Конечно, в этих случаях я не могла поддерживать беседу на должном уровне. Но зато умела слушать. А Дэвид большего и не требовал. Он был счастлив уже тем, что Моника рядом.

      Как-то я запела при нем карнавальную песенку на португальском языке. Когда-то мы с Моникой разучили ее и даже исполнили дуэтом на приеме в посольстве Бразилии.    

      Дэвид восхитился и захлопал в ладоши:

      ― You have such a lovely voice! Sing something else! (Какой у тебя чудесный голос! Спой еще что-нибудь!)

      Хотя в английском и нет различия между «ты» и «вы», мы за короткое время сблизились настолько, что «уоu» для нас означало не что иное как «ты».

      Я спела ему несколько английских песенок, которые мы разучивали в школе. Потом ― суперпопулярные тогда битловские «Girl» и «Yesterday». Его восторгам не было предела. С тех пор он чуть ли не каждую встречу просил меня петь.

      Однажды в выходные мы поехали в Ясную Поляну. Дэвид задумал добраться туда на такси. Я возражала.

      ― This is Tula region! (Это Тульская область!) ― возмущалась я. ― Two hundred kilometers away from Moscow! You will spend a lot of money! (Двести километров от Москвы! Ты потратишь огромные деньги!)

      ― I can't take you there by train! (Я не могу вести тебя туда на электричке!) ― горячился он в ответ. ― Your comfort is more expensive! It is actually priceless! (Твой комфорт стоит дороже! Он вообще бесценен!)

      Одним словом, Дэвид взял такси на весь день. Пока мы гуляли по родовой усадьбе Толстого, машина ждала нас у ворот.

      Дэвид Барбер был, конечно, состоятельным человеком. И, как всякий бизнесмен, цену деньгам знал. Только вот когда дело касалось Моники, напрочь забывал о своей рачительности!

      Он предупреждал каждое мое желание. Я купалась в лучах его внимания. Мне было с ним легко. А еще ― я прониклась к Дэвиду доверием. Он не позволял себе проявлять мужскую страсть, хотя и не мог ее скрыть: она полыхала во взгляде. Однажды он отдал ей дань: крепко обнял меня, его рука скользнула вдоль моей спины ниже талии. Но я резко высвободилась и твердо сказала: «Не позволяй себе этого!» Он страшно смутился… С тех пор самая смелая его ласка ограничивалась нежным объятием и легким прикосновением губ к моей щеке.

      Мишка Ефремов снова звал меня в валютный бар, но я отказалась. Дэвид Барбер задал такой уровень отношений, на фоне которых ухаживания подвыпивших иностранцев выглядели пошлой игрой. Я больше не желала ловить на себе их похотливые взгляды.

      ― Ну да, понимаю, ― вздохнул Мишка. ― Если бы меня какая-нибудь иностранка по ресторанам каждый вечер водила, я бы тоже в осадок выпал. 

      ― Ефремов, если ты на ресторанах умом двинулся, то на других не кивай! ― резко ответила я. ― Мне интересно было Монику играть, а не в ресторанах сидеть! А теперь интересно с Дэвидом общаться! Если ты не понял, какой он человек, то… В общем, заткнись лучше!

      Я здорово тогда на него разозлилась. 

      ― Ладно, Оль, ― примирительно сказал он. ― Извини. ―       И с критичным недовольством посмотрел на проходивших мимо стайку старшеклассниц. ― Придется теперь новую актрису искать…

      Дэвид часто бывал в разъездах. Перед каждым расставанием он выглядел несчастным:

      ― Monica, I'll be back in a month! I have to go to Hungary, Czechoslovakia, Poland. I will miss you so much! (Моника, я вернусь только через месяц! Мне нужно съездить в Венгрию, Чехословакию, Польшу. Я буду так сильно скучать!)

      Я подозревала, что раньше он из своих путешествий возвращался в Нью-Йорк. Теперь ― в Москву, к Монике. Дела в своей фирме улаживал по телефону, иногда на неделю летал в Америку.

      Из каждой своей поездки он присылал мне открытки с видами городов, в которых останавливался. Мы договорились, что он будет писать на адрес Оли Платоновой.

      ― There is no need to disturb the security service of the Embassy (Не нужно тревожить посольскую службу безопасности), ― обосновала я это решение.

      Кстати, под тем же предлогом я запретила ему провожать меня после свиданий до посольства. Он останавливал такси в начале улицы Герцена, а оттуда до моего дома было рукой подать. В целях «конспирации» он не имел права и звонить Монике по телефону. Мы с Дэвидом договаривались о каждом следующем свидании при встрече. Или он писал мне из командировки, когда приедет и где будет ждать.

      На открытках он всегда с трогательной аккуратностью указывал: «For Monica (Для Моники)». Начинал свои послания с краткого извещения: «Дорогая, у меня все в порядке». А потом длинно объяснял, с каким нетерпением ждет нашей встречи, как без меня тоскует. На открытке обычно был указан обратный адрес. Я заходила в здание Центрального телеграфа на улице Горького, покупала там марки для оплаты международных почтовых отправлений и отвечала Дэвиду ласковым письмом. Подписывалась словами: «Твоя Моника».

      Однажды от него пришла такая весточка: «Monica, my plans have changed, I'm leaving for   Brazil! Don't you expect in the next few days to visit Sao Paulo? We could meet up! You'd treat me to a real Brazilian coffee and cachaça! Do you remember your promise?» («Моника, мои планы изменились, я лечу в Бразилию! Ты не планируешь в ближайшие дни побывать в Сан-Паулу? Мы могли бы встретиться! Ты бы угостила меня настоящим бразильским кофе и кашасой! Помнишь своё обещание?»

      Моника в Бразилию лететь не собиралась… 

      Я ценила наши отношения. И подогревала чувства Дэвида ровным и мягким приятием. Мне нравились наши встречи-расставания и переписка. Это было очень похоже на красивую историю любви капитана Татаринова к своей жене из знаменитого фильма «Два капитана». «Друг мой! Дорогая моя, родная Машенька!.. Мы увидимся, и все будет хорошо…» Какая девчонка в моем возрасте отказалась бы поиграть в такую любовь?! Но ведь я только играла, а Дэвид, похоже, испытывал ко мне искреннее сердечное влечение…

      С другой стороны, его нельзя было назвать «юношей бледным со взором горящим». Он был зрелым мужчиной, предприимчивым и практичным. Я не питала иллюзий по поводу его физической преданности Монике. Он не мог отказывать себе в радостях интимной жизни ради высокого чувства. Слишком сильно в нем было мужское начало.    

      Наверняка видный американец имел любовниц в самых разных странах. Скорей всего, думала я, это и давало ему возможность сдерживать свою пылкую страсть к Монике.

      Но в его искренности по отношению ко мне я нисколько не сомневалась. Данте Алигьери пронес возвышенную платоническую любовь к своей Беатриче через всю жизнь. И это высокое чувство никак не исказила страсть, что он испытывал к другим женщинам.

      Проходил месяц за месяцем. Наступила весна. Наши отношения внешне оставались прежними. Поездки и прогулки по Москве, походы в вечерние рестораны, нежный взгляд Дэвида Барбера, его трепетная забота о Монике… Потом он уезжал. Через несколько недель возвращался, и наши встречи возобновлялись.

      Да, внешне все оставалось на своих местах. Но я видела: Дэвиду становилось все труднее переживать наши расставания ― будь то разлука на месяц или всего на один день. Его пылкость и счастливое возбуждение при встречах уступили место глубоким, проникновенным переживаниям.    

      Теперь он не осыпал мои руки поцелуями. Он приникал к ним губами и не отпускал до тех пор, пока я тихо не окликала его: «My viking... (Мой викинг…)» Со временем я стала так его называть. Ему это нравилось.

      Он ничего не объяснял. Но я понимала: его чувство ко мне получило развитие, которого он никак не ждал.    

      Влюбленность обратилась в любовь. Он уже не мог жить так, как прежде.

      Я чувствовала: в его душе кипит напряженная внутренняя работа.

      Это должно было каким-то образом разрешиться.

      Я со страхом ждала его объяснений. Меня полностью устраивала платоническая любовь Дэвида Барбера.    

      Большего я не хотела. Да и к чему могло привести его признание в любви? К интимной близости? Но однажды я раз и навсегда разобралась со своей проснувшейся чувственностью. Девушка Оля тогда решила: «Либо всё, либо ничего!» А моя симпатия к Дэвиду Барберу никак не отвечала этому категорическому «всё». В моем сердце не было любви… 

      Дэвид поступил так, как я не ожидала.

      Это положило конец нашим отношениям. 

***

      В тот день мы с Дэвидом поехали в усадьбу Архангельское и долго гуляли по ее аллеям. Стоял чудесный майский день. Свежая зелень старых кленов, лип и тополей источала запахи весны. Я любовалась величественными дворцовыми постройками, мраморными изваяниями на партерных газонах, пышными зарослями сирени, декоративной стрижкой бордюрных кустарников. Взгляд отдыхал на просторах каскада парковых террас, спускающихся к Москве-реке.

Мы медленно шли рука об руку. Дэвид был задумчив. На следующий день он улетал в Америку и, как обычно перед нашим расставанием, грустил. На этот раз он покидал Москву не по своим обычным делам, а ради того, чтобы навестить мать.

      ― Tell me about your mother (Расскажи о своей маме.), ― попросила я.

      ― She's quite old and sick (Она совсем старенькая и больная.), ― вздохнул он. ― I could not care for her myself. She lives in a residential home for the elderly in San Francisco. (У меня не было возможности ухаживать за ней самому. Она живёт в доме престарелых в Сан-Франциско.)

В Америке это принято и не считается зазорным. Да и сами старики предпочитают, если позволяют средства, заканчивать свой век в окружении ровесников, под патронажем медиков и социальных работников.

      ― This is a private shelter. It is far from New York, but it is considered to be one the best in America (Это частный приют. Находится он далеко от Нью-Йорка, зато считается одним из самых лучших в Америке.), ― говорил Дэвид.

      Он был заботливым сыном и частенько навещал свою мать. Хотя давалось ему это нелегко: от Нью-Йорка до Сан-Франциско шесть часов лету. В каждый свой приезд Дэвид старался потакать всем капризам матери. Их было немного ― всего один. Зато какой! 

Леди Барбер очень любила азартные игры. Поэтому сын сажал ее в самолет, и они летели в Лас-Вегас. Там же несколько дней ходили по разным казино, а их в мировом центре игорного бизнеса больше восьмидесяти! В них седенькая больная старушка на глазах преображалась и молодела. С неистощимой энергией она таскала Дэвида от одного игрового стола к другому. Рулетка, блэк-джек, баккара, покер ― ей было все равно. Сверкая глазами, она делала ставки. А когда настольные забавы надоедали, она яростно терзала тумблеры и рычаги игровых автоматов. Ее азартные крики сотрясали стены и заставляли крупье испуганно озираться.

      ― Such trips for her are the best therapy (Для нее такие поездки ― самая лучшая терапия.), ― сказал Дэвид и печально улыбнулся. ― Ah, if not her old age! I want her to stay alive and feel well! (Ах, если бы не старость! Как я хочу, чтобы она была жива и здорова!..)

      Он выглядел растерянным. Остановился и бережно обнял меня за плечи. Я нежно погладила его по щеке:

      ― Everything will be all right, my Viking... (Все будет хорошо, мой викинг…)

      Он прижал мою ладонь к губам и прошептал:

      ― I love you, Monica! (Я люблю тебя, Моника!)

      Я ждала этого признания. И все-таки оно застало меня врасплох. Я знала только одно: говорить ничего нельзя. Невозможно солгать. И обидеть, сказав правду, невозможно. 

Моника молчала, глядя Дэвиду в глаза. И тогда он тихо произнес:

     ― Be my wife... (Будь моей женой...)

      Его слова отдались во мне ударом молнии. У меня закружилась голова. На месте Дэвида возникла Моника, усмехнулась и сказала по-русски: «Ты заигралась, подруга!»

      Да, я заигралась, заигралась!.. Я не думала о последствиях! Оля Платонова так увлеченно добивалась триумфа Актрисы, так самозабвенно доказывала себе и всему миру, что она достойна настоящей любви настоящего мужчины!.. И что теперь?! Да, она может ликовать и праздновать победу! Только при чем здесь душа Дэвида Барбара? Почему он должен платить кровью сердца за мою ложь?..

      «И что теперь будешь делать?» ― насмешливо осведомилась Моника.

      «Я не виновата! ― оправдывалась я. ― Никто не мог предполагать, что дело зайдет так далеко! Даже сам Дэвид этого не знал! Играл в чистую любовь, наслаждался созерцанием девичьей красоты ― и ни о чем таком не думал!»

      «Неважно, милая! ― проворковала моя бывшая подруга. ― Ты била в одну точку. Твоя игра вела именно к такому финалу! Ведь это же Дэвид, а не какой-то циничный самец! Ты его хорошо изучила! ― Она издевательски засмеялась. ― И ты ведь хотела такой победы, сознайся! Не думала, а хотела! Получай же. Теперь ты разобьешь ему сердце!»

      Мне было больно и стыдно. Я мысленно закричала:

      «Я все исправлю! Я смогу полюбить его! Выйду за него замуж! Уеду с ним в Америку!»

      Моника небрежно отмахнулась: 

«Все еще играешь! «Положу жизнь на алтарь его любви!» Красиво! Только ты прекрасно знаешь: это невозможно. Да и он тебя не простит. Так что наберись мужества, сознайся во лжи, испей эту чашу до дна и больше так не делай!»

      Я очнулась оттого, что Дэвид легонько тряс меня за плечи:

      ― Monica, what's wrong?! You are so pale! (Моника, что с тобой?! Ты очень бледная!)

      ― I am OK, David (Ничего, Дэвид.), ― пробормотала я. ― It's just so unexpected... You know, I want to think it over. Don't ask me about anything now, OK?. (Просто все так неожиданно… Знаешь, мне нужно обо всем хорошо подумать. Не спрашивай пока ни о чем, ладно?..) 

      Мы пошли в ресторан «Архангельское», и там Дэвид подарил мне изящное золотое кольцо с бриллиантом.

      Я не поняла этого жеста. Более того, он меня насторожил.

Опасливое отношение к подаркам от иностранцев я переняла от мамы. Зарубежные партнеры часто дарили ей дорогие сувениры. Например, ручки Parker с золотым пером, и даже ювелирные украшения. Она была обязана сдавать все эти вещи в режимно-секретный отдел Минвнешторга ― так называемый Первый отдел. И делала это с удовольствием. «Примешь дорогой подарок ― будешь обязана! ― говорила она. ― Я не хочу стать шпионкой!» Отчитавшись перед сотрудниками КГБ, она чувствовала себя спокойно.

      Когда Дэвид поставил передо мной на стол бархатную коробочку с бриллиантовым кольцом, я тут же вспомнила мамины рассказы. И напряглась. Только много позже я поняла, что он дарил кольцо для помолвки. А тогда мне это и в голову не пришло. Ведь во времена СССР обряд обручения был напрочь забыт. Мужчины не дарили колец возлюбленным для того, чтобы выразить желание вступить с ними в брак. Не ждали с трепетом, примет девушка подарок или нет. Ведь если она надевает кольцо, то дает согласие на свадьбу…

      Всего этого я не знала. Зато помнила мамины предостережения.

      Я не знала, что делать. Мне хотелось примерить драгоценность. Никогда еще в своей жизни я не носила золотые украшения с бриллиантами!

      ― Put it on! (Надень!) ― попросил он. У меня не было сил отказаться. Я достала кольцо из коробочки и надела его на безымянный палец правой руки.

      ― It fits me well, David! (В самый раз, Дэвид!) ― слабо улыбнулась я, любуясь искрящимся бриллиантом. ― Thank you! (Спасибо!)

 

      На следующий день он улетел в Сан-Франциско. «Мама будет рада моему счастью», ― сказал он мне на прощанье… 

***

      Через две недели я шла на встречу с Дэвидом с твердым намерением рассказать о своем обмане. Мне предстояло пройти тяжелое испытание. Я представляла, как он бросает мне в лицо страшные слова. Видела его гневные слезы. Сжатые в больной ярости кулаки… Мне было страшно. Но я должна была через это пройти.

      Дэвид, как всегда, ждал меня у гостиницы «Интурист». Рядом ним стоял импортный чемодан из перламутровой кожи. Похожий был у моей мамы, она купила его во Франции. А больше я никогда и ни у кого таких не видела.

      ― This is for you, Monica, dear! (Это тебе, Моника, дорогая!) ― радостно улыбаясь, указал Дэвид на чемодан. ― Let's take it to your house, and you'll see what is inside! And then let's go to the restaurant! (Давай отвезем его к тебе домой, и ты увидишь, что внутри! А потом поедем в ресторан!)

      Я заглянула в его сияющие глаза и напрочь лишилась мужества. Намерение объясниться оставило меня. Я c трудом пролепетала:

      ― My parents are at home now. I want to leave it at Olya Platonova’s apartment today. (Сейчас родители дома. Пусть он у Оли Платоновой сегодня побудет.)

      Когда мы подъехали на такси к моему подъезду, я собралась с силами и ровным голосом произнесла:

      ― David, let the driver go. Wait for me over there (Дэвид, отпусти водителя. Подожди меня вон там.), ― Я указала на сквер возле памятника Алексею Толстому. ― We need to talk seriously. (Нам нужно серьезно поговорить.)

      Он почувствовал неладное, изменился в лице. Но ничего не сказал и вышел из такси вместе со мной.

      Дома я раскрыла чемодан и ахнула. Там лежало шикарное белое свадебное платье. Воздушная фата с жемчужной диадемой. Длинные белые перчатки. Кружевное нижнее белье. Тончайшие чулки с подвязками. Изящные модельные туфли на высоком каблуке. 

      Дэвид одевал свою невесту к свадьбе.

      Я растерянно погладила атласную ткань платья. Повертела в руках диадему. Взгляд упал на бриллиантовое кольцо на правой руке. При мысли о том, сколько все это стоит, у меня перехватило дыхание. Я захлопнула чемодан. Нужно все вернуть!

      Но сначала я поговорю с Дэвидом.

      Он ждал меня у памятника. Не глядя ему в лицо, я быстро подошла, взяла его за руку и усадила на скамью.

      ― David! (Дэвид!) ― решительно обратилась я к нему. ― Do you want me to sing? (Хочешь, я тебе спою?)

      Он удивился. Он не понимал моего странного поведения. Но все-таки кивнул. Я запела «Подмосковные вечера». На чистом русском языке.

Не слышны в саду даже шорохи,

Все здесь замерло до утра.

Если б знали вы, как мне дороги

Подмосковные вечера…

      Пока я пела, его лицо вытягивалось и бледнело. Он все понял. Он знал, что такое настоящая русская речь. Бразильянка Моника не могла петь так, как это делала я.

      Дэвид смотрел на меня широко раскрытыми от изумления глазами:

      ― You're Russian?! (Ты русская?!)

      ― Да!! ― выпалила я.

      И одним духом выложила всю правду. Рассказала про настоящую Монику, про Мишку Ефремова, про наши авантюры, про Актрису. У меня только не хватило смелости назвать свой возраст. Когда я закончила, он схватился за голову и шепотом вскричал:

      ― It's a nightmare!! (Это кошмар!!)

      То, что он сказал потом, ввергло меня в шок.

      ― Moni... (Мони…) ― Он закашлялся. ― Olya! It will be very difficult to marry a girl from the USSR! The FBI, the CIA will stick. I’ll have to give a lot of reports! What shall I do? (Оля! Мне будет очень трудно жениться на девушке из СССР! Прицепятся ФБР, ЦРУ! Придется давать много показаний! Что делать?)

      Он совсем не думал о том, что стал жертвой моего обмана! Он ни в чем меня не обвинял! Его интересовало только одно: как обойти трудности при заключении брака с гражданкой СССР!

      Я ничего не соображала.

      Дэвид вскочил со скамейки и стал мерить широкими шагами площадку возле памятника. Захватив в горсть подбородок, он что-то бормотал себе под нос. Я сидела, безвольно уронив руки на колени, и с тревогой смотрела на него. Мой жених немного смахивал на сумасшедшего. 

      Так прошло несколько долгих минут. Наконец он подошел ко мне, глаза его горели:

      ― To hell with them! I will solve everything! We're going to get married, Olya! (Пошли они к черту! Я решу все вопросы! Мы поженимся, Оля!) ― Он посмотрел в сторону моего дома. ― Do you live here? Come on, I want to meet your parents! (Ты здесь живешь? Пойдем, я хочу познакомиться с твоими родителями!)

      Я никогда не видела его таким возбужденным.

      Мне стало плохо. Я думала, что мое признание положит конец нашим отношениям. Что последнее объяснение и расставание с Дэвидом состоятся здесь, в присутствии одного молчаливого свидетеля ― «советского графа» Алексея Толстого! Но Дэвид решил по-другому. Теперь о моих играх узнают родители. Вот позорище-то!..

      Я заставила себя собраться с духом. Пропади все пропадом, семь бед ― один ответ! Я видела, как мама только что прошла в подъезд, вернулась с работы. Отец придет позже, и хорошо. Может, без него дело обойдется. Стыдно, конечно, показывать Дэвиду нашу пропахшую щами коммуналку с туалетом на кухне. Но ― какая теперь разница!

       Я провела Дэвида в квартиру, попросила подождать в коридоре и прошла в комнату. Мама еще не успела переодеться, на ней был строгий деловой костюм. Я с непривычной для себя робостью сказала:

      ― Мам, к нам пришел мой знакомый… Он американец.

      Она удивленно подняла бровь:

      ― Иностранец? Твой одноклассник?

      Мама не знала, что в моем классе не учатся американцы. В последние годы она совсем перестала интересоваться жизнью своей дочери. Относилась ко мне, как к соседке. С кем я учусь, чем живу, как провожу свободное время ― она не знала. Меня это не обижало. Я с детства привыкла к ее рассеянной отстраненности и справлялась со своими проблемами без ее участия. Но в деле сватовства Дэвида Барбера без мамы было не обойтись.

      Я не ответила, а просто открыла дверь и пригласила Дэвида войти. Перед мамой предстал солидный усатый дядя в джинсах и кожаном пиджаке.

      ― Оля, кто это?! ― Мама округлила глаза и вытянулась в струну. Дэвид смущенно улыбнулся и осторожно подступил к ней.

      ― Dear (Дорогая…) ― начал он.

      ― Валентина Ивановна! ― поспешно подсказала я.

      ― Dear Valentina Ivanovna! (Дорогая Валентина Ивановна!) ― торжественно произнес Дэвид. ― My name is David Barber. I ask your permission to merry your daughter! (Меня зовут Дэвид Барбер. Я прошу руки вашей дочери!)

      Мама и глазом не моргнула. Перед ней был иностранный подданный. А с ними за долгие годы работы переводчицей она привыкла держать себя в узде. Я подумала: хорошо, что она не успела переодеться. Деловой костюм помогал ей чувствовать себя более уверенно в этой дикой ситуации.

      Дэвид посмотрел на меня. Он ждал, что я переведу его слова. Но мама заговорила по-английски: пригласила его садиться. Дэвид приятно удивился, сделал комплимент ее произношению. Мама сказала, что здесь нет ничего особенного: она работает в Минвнешторге. 

      ― In the Ministry of foreign trade?! ― обрадовался Дэвид. ― So, we are colleagues with you! (В Министерстве внешней торговли?! Так мы с вами коллеги!)

     И рассказал, что постоянно сотрудничает с «Ювелиримпортом» и «Ювелирэкспортом» ― подразделениями министерства. Мама в свою очередь тоже приятно удивилась. Мы все уселись за стол, и они еще немного поговорили в том же духе. Я же тупо молчала и чувствовала себя нашкодившей девчонкой, ожидающей наказания.

      Я была уверена, что в те минуты в маминой голове шла сумасшедшая работа. Она пыталась понять, что происходит. Надо отдать ей должное: справилась с задачей она довольно быстро. И, судя по всему, ей стало просто смешно. Она бросила на меня пренебрежительный взгляд.

      ― So you are going to marry her? (Так вы жениться собрались?) ― спросила она у Дэвида.

      Он стал рассказывать о своих чувствах ко мне. О том, что хочет увести меня в США. Я увидела, как мама непроизвольно поджала губы. В то время она была секретарем парторганизации своего отдела в министерстве. А отец ― партийным руководителем всего Главного управления пожарной охраны. Эти должности давали немалые льготы, и родители гордились своими достижениями. Они шли к этим вершинам долго и трудно, строили карьеру честным кропотливым трудом. Но если их дочь уедет в Америку, то все пропало. Брак с американцем и отъезд с ним за границу поставят меня в разряд предателей и шпионов. На мать и отца ляжет клеймо родителей изменницы Родине. А это ― снятие со всех должностей и конец карьере!

      Впрочем, мама понимала: всему этому не бывать. Ни браку, ни отъезду ― ничему. Она с сочувственной улыбкой спросила:

      ― David, for how long do you know my daughter? (Дэвид, а вы давно знаете мою дочь?)

      ― We have been meeting since autumn! (Мы встречаемся с осени!) ― был ответ.

      ― Quite a time! (Солидный срок!) ― язвительно отреагировала мама. ― Do you know how old she is? (А вы знаете, сколько ей лет?)

      ― Moni... she said she was eighteen! (Мони… Оля говорила, что ей восемнадцать лет!)

      Мама взглянула на меня с огромным удивлением. Мне показалось, что в ее глазах мелькнуло чисто женское одобрение.

       ― Доченька моя, ― заговорила она по-русски и засмеялась, ― ты в своем репертуаре! С тобой живешь, как на пороховой бочке! То с хулиганами свяжешься. То с Моникой неизвестно где пропадаешь. Теперь вот обманом замуж собралась!

      Это было неприлично: разговаривать со мной на родном языке в присутствии иностранца, не знающего русского. Но мама сейчас меньше всего думала об этом. Она перевела дух и объявила:

      ― David! Olya was fifteen years old a month ago! In autumn you fell in love with a fourteen year old girl! (Дэвид! Оле месяц назад исполнилось пятнадцать! Осенью вы влюбились в четырнадцатилетнюю девочку!)

      Ее слова произвели на Дэвида эффект разорвавшейся бомбы. Он второй раз за вечер схватился за голову и шепотом прокричал:

      ― It's a nightmare!! (Это кошмар!!)

      И тут в коридоре послышался скрежет открываемого замка. В квартиру кто-то вошел. «Папа, наверное! ― подумала я. ― Как некстати!» На пороге появился отец. Как и всегда, он вернулся с работы в форменной одежде. Дэвид поднял голову и оторопело уставился на стоящего в дверях полковника МВД. В его глазах мелькнул испуг.

      Я понимала Дэвида. Он видел перед собой советского офицера ― работника внутренних органов, облеченного властью. И при этом только что утверждал, что у него любовь к советской девочке. Он совсем не знал Олю Платонову. Она все время обманывала его. А вдруг эта малолетняя артистка приготовила для него еще один сюрприз? Может быть, ему сейчас предъявят обвинение в совращении несовершеннолетней? И этот офицер пришел его арестовать?!

   ― This is my father! (Это мой отец!) ― шепнула я Дэвиду.

   ― Вот, полюбуйся, Николай! ― не замедлила с объяснениями отцу мама. ― Наша дочь в Америку собралась! Это ее жених, Дэвид Барбар, американец. Пришел просить руки нашей дочери! Она согласна. Я тоже. А ты?

      Её глаза весело блестели. 

      Отец стал мрачнее тучи. Дэвид встал и протянул ему руку. Мой бедный папа исподлобья взглянул на него и ответил вежливым рукопожатием. Но на большее его не хватило. Он буркнул:

      ― Извините…

      И вышел за дверь.

      Дэвид потоптался на месте, растерянно поглядел на меня, на маму. От его оживления не осталось и следа. Вид у него был настолько жалкий, что я чуть не заплакала.

      ― I have to go, Valentina Ivanovna, thank you (Мне пора, Валентина Ивановна, спасибо.), ― пробормотал он. ― Olya, see me off. (Оля, проводи меня.)

      ― Wait! (Подождите!) ― воскликнула мама. ― We're not finished! Her age is not an obstacle! You can wait for one year and check your feelings.  Olya will turn sixteen, and then you can marry her. However, this procedure would require the permission of parents and of the Executive Committee of City Council… (Мы не договорили! Eё возраст свадьбе не помеха! Вы можете подождать один год, заодно и проверите чувства. Оле исполнится шестнадцать, и тогда ваш брак состоится! Правда, для этого понадобится разрешение родителей и райисполкома…)

      Она бодро говорила что-то еще, но я уже не слушала. Мама продолжала забавляться, играя беспроигрышную партию. Она видела, как раздавлен Дэвид моим обманом. Знала, что он мне его не простит.

      «И свой испуг при виде моего отца ― тоже», ― с тяжелым чувством подумала я. 

      И все-таки Дэвид снова удивил меня. Теперь уже в последний раз в моей жизни.

      Мы вышли из дома и снова сели на лавочке возле памятника Алексею Толстому. Дэвид подавленно молчал. Я ― тоже. Ждала, что он скажет. Наконец, он вздохнул и, глядя на памятник, задумчиво сказал:

       ― Biographers argue about the origin of Tolstoy. His mother was married to a count, and loved an ordinary official. Well, her son might not be a hereditary count. Does it matter if he's a great writer?.  (Биографы спорят о происхождении Толстого. Его мать была замужем за графом, а любила простого чиновника. Ну, допустим, что ее сын ― не потомственный граф. Разве это имеет значение, если он ― великий писатель?..)

      Да, он знал многое о жизни русских писателей. Но к чему сейчас это? Я его не понимала. 

      Дэвид спокойно и серьезно смотрел на меня:

      ― Olya, I love not your origin, nationality or age. I loved the girl, as she is. Her beauty, character, smile, grace... It's you. Anything else doesn’t matter. We'll wait. When you are sixteen you will become my wife. (Оля, я полюбил не твое происхождение, национальность или возраст. Я полюбил прекрасную девушку. Ее красоту, характер, голос, улыбку, грацию... Это ты. Все остальное не имеет значения. Мы подождем. Тебе исполнится шестнадцать лет, и ты станешь моей женой.)

      Он распахнул полы пиджака, расстегнул на груди рубашку и снял с шеи золотого жука. 

      ― May he be always with you. Tomorrow I am leaving. We have time to think over all, that has happened today. Write to me to New York. (Пусть он будет всегда с тобой. Завтра я улетаю. У нас есть время, чтобы подумать о том, что сегодня произошло. Напиши мне в Нью-Йорк.)

      Теплая тяжесть золотого литья легла в мою ладонь. Я тихо сказала:

      ― I'm sorry, David... (Прости меня, Дэвид…)

      Он нежно прикоснулся губами к моей щеке и ушел.

      Я тяжело вздохнула, погладила жука и сказала ему:

      ― Ну что, пойдем объясняться с родителями! 

***

      Прошло совсем немного времени, и я написала Дэвиду письмо. Там были такие слова: «Мой викинг! Мне больно говорить это тебе, но… Я встретила человека, которого полюбила. Наши с тобой отношения не могут больше продолжаться. Я благодарна за твои нежные чувства… Напиши, когда мы можем встретиться, чтобы я смогла вернуть твои подарки». 

      Он не ответил.

      В том последнем послании к Дэвиду Барберу я написала правду: ко мне пришла первая любовь. 

 

Анонсы

  • Рада представить вашему вниманию    первую и вторую части моей книги )

SADTV.RU