ГЛАВА 6

КРУТОЙ МАРШРУТ

    Когда я всерьез занялась подготовкой поездки в Приморский край, мне открылась одна простая истина. Путешествие на другой конец материка к берегам Японского моря требовало от меня не только отваги, но и кучи денег.

Поняла я это сразу после того, как построила маршрут от Москвы до колонии строгого режима УЦ 267/30-2-30.

Дело это оказалось непростым. Советчиков у меня не было. Если бы я попросила в письме помощи у Отари, он, конечно, узнал бы у друзей, как к нему добраться. Заключенные имели право на свидания с родными, те приезжали и наверняка рассказывали о том, как преодолевали трудности пути. Моего же Отари никто не навещал. Сестру Гулико не отпускал муж. Тетя Циала не решалась на дальнюю поездку. Любящая жена Асмат потеряла, наконец, терпение и развелась с ним… Тем не менее, Отари мог бы мне помочь. Но ведь я не раскрывала ему своего замысла! Поэтому рассчитывать приходилось только на себя.

Первым делом я нашла в библиотеке географический атлас СССР и открыла карту Приморья. Поселок Славянка был обозначен на ней крохотной точкой. Я сразу же поняла: сначала мне нужно добраться до Владивостока. Оттуда я смогу доехать до Славянки на автобусе или на такси. Поселок располагался от города приблизительно в 200 км. Там мне придется спрашивать у людей, где находится колония. Ну, это уже пустяки, думала я, язык до Киева доведет!

Тут же встал вопрос, как лучше добираться ― самолетом или поездом? В подземном переходе на Пушкинской площади работала касса авиа- и железнодорожных билетов. Я навела там справки и без колебаний решила: лечу самолетом! Он доставит меня в Приморье всего за девять часов!

Вот тут-то я и начала считать деньги. Билет на авиарейс «Москва-Владивосток» стоил около 150 рублей ― две моих месячных зарплаты в ГДРЗ! К этому нужно было прибавить расходы на дорогу от аэропорта до Славянки. Если придется брать такси, думала я, то 200 километров пути влетят в копеечку. Плюс стоимость дороги обратно, домой: умножаем все расходы на два.

Нельзя было скидывать со счетов и покупки для Отари. Их нужно было сделать обязательно. До сих пор я не могла посылать ему передачи по почте. И никто из родственников Отари не мог. Администрация колонии лишила его права получать посылки с воли. Это было наказание за многочисленные нарушения режима.

Я вор, Оля! ― говорил он мне. ― Вор не работает!

И неукоснительно следовал этому правилу.

Но не только отказом от работы тревожил Отари администрацию. Он делал все для того, чтобы стать уважаемым преступником, поэтому активно участвовал в любых акциях насилия или протеста. Платил он за это неоднократным пребыванием в штрафном изоляторе. А еще тем, что не имел собственных теплых вещей, чая, сигарет. Всего того, что я могла бы посылать ему, будь он примерным заключенным.

Отари никогда не писал мне о своих нуждах. Да и вряд ли он чувствовал себя в колонии обделенным. Его преданность воровскому братству и авторитет опытного «сидельца», скорей всего, обеспечивали ему достойное, по меркам лагерного мира, существование. Но то, что я знала о тюремном быте, подсказывало мне: он должен иметь свои вещи и продукты. Это так или иначе укрепляло его положение в агрессивном замкнутом мужском сообществе. А кроме того, давало возможность приобрести для себя что-то необходимое путем обмена. Я помнила, как женщины из очереди в бюро приема передач Бутырской тюрьмы говорили мне:

— И сигарет побольше положи! Даже если твой не курит, обменяет на что-нибудь. Они там — те же деньги!

 Я могла увезти с собой не более двух туго набитых сумок. Поэтому решила купить для Отари только самое необходимое. Прежде всего, несколько блоков сигарет «Прима» по 15 копеек за пачку. Дюжину 50-граммовых пачек индийского чая «со слоном». Они тогда стоили по 57 копеек. Ну, и, конечно, побольше сладостей. Два вафельных торта, «Сюрприз» или «Балтийский», по 1 рублю 10 копеек. И еще накуплю килограммов пять разных сортов карамели, решила я. Они у зэков в почете. Это можно сделать в один заход в гастрономе № 5, что в сталинской высотке на Баррикадной! Там выбор конфет огромный. «Клубника со сливками», «Слива», «Раковые шейки», «Снежок», «Лимончики», «Огни Москвы» ― каких только нет! Стоят они все около 2-3 рублей за килограмм.

 К этому списку я добавила теплое нижнее мужское белье и две пары шерстяных носков. Вместе они приблизительно тянули на 10 рублей.

После этого я суммировала все предполагаемые расходы на дорогу и покупки. Получилось около четырех сотен. Больше пяти моих месячных зарплат!

Стало понятно, что положение мое ― хуже некуда. Откладывать деньги от получек я не могла. Большую часть заработка отдавала родителям на питание, а остальные деньги уходили на необходимые бытовые мелочи. Ну, ладно, думала я, мне помогут тетя Наташа и отец. Может быть, дадут половину требуемой суммы. Но не более! А где мне достать еще двести рублей?

Можно было сдать в ломбард или комиссионный магазин мои украшения. Но их мне дарил Отари, как я могла расстаться с ними! Правда, были еще и те, что не имели к любимому никакого отношения. Золотой жук, жемчужная диадема и кольцо с бриллиантом ― память о Дэвиде Барбере…

Я выдвинула из-под тахты запыленный чемодан из перламутровой кожи, открыла его и долго смотрела на драгоценности. Дэвид любил меня. Я вдруг увидела, как он прижимает мою ладонь к губам и тихо произносит:

Be my wife... (Будь моей женой...)

Эти дары хранили память о его трепетном чувстве, были пронизаны энергией нежной привязанности ко мне. Нет, решила я, жук и диадема останутся со мной. Такими вещами не бросаются. В мире не так уж много людей, кто искренне любит нас. Или любил так, что память об этом не стирается с годами…

Мне не оставалось ничего иного, как найти другую, более высокооплачиваемую работу. Но где и как? Я вспомнила свои давние соображения о возможности трудоустройства и сказала себе:

― Ну ничего, пойду на завод. Или на стройку. Там платят хорошо и обучают быстро. Кладовщица, фасовщица, маляр, бетонщица, учетчица… Все дороги открыты!

Я с тоской вспомнила о своих зеленых питомцах в зимнем саду ГДРЗ. Бросила унылый взгляд на книжную полку с романами на английском языке. Джером Сэлинджер, «Над пропастью во ржи». Джон Голсуорси, «Сага о Форсайтах». Чарльз Диккенс, «Посмертные записки Пиквикского клуба» … Я собиралась их прочесть: в ИнЯзе эти произведения изучались в курсе английской литературы.

«Растения, книги, лингвистика… ― с горечью подумала я. ― Что останется от Оли Платоновой после того, как она станет бетонщицей?»

Судьба улыбнулась мне и в этот раз. В комнату заглянула Алиса.

― Оль, ты свободна? Ну, пойдем ко мне! Наши все уже собрались. Олег Васильевич о тебе спрашивал. Говорит, у него к тебе есть деловое предложение.

Было воскресенье. Обычно компания любителей поэзии, искусства кино и бардовской песни собиралась у Алисы по выходным. В последнее время и я стала заходить к соседке в гости. Тихо сидела в уголке, просто смотрела и слушала. Это стало для меня лучшим отдыхом после рабочей недели. Мне нравились друзья Алисы. Интеллигентные, образованные молодые люди, они любили поспорить, бурно философствовали, рассуждали о творчестве и смысле жизни. А еще душевно пели авторские песни под гитару и читали стихи.

У меня установились с ними легкие приятельские отношения. Они не досаждали мне навязчивым вниманием, не вовлекали в беседы, деликатно предоставляли возможность оставаться в тени. Зато не забывали угощать чаем и вкусными сладостями, что приносили с собой.

В этой компании выделялся один человек ― тем, что был немолод и довольно сдержан в общении. Худощавый мужчина с высокими залысинами, лет сорока пяти на вид, он никогда не горячился и всегда рассуждал здраво. Звали его Олег Васильевич. Он любил подкреплять свои доводы в спорах длинными цитатами на английском и французском языках. При этом никогда не забывал о переводе. Я поняла, что он прекрасно владеет этими языками. Когда Олег Васильевич узнал от Алисы о моей учебе в ИнЯзе, заговорил со мной по-английски. Я охотно ответила. Он воскликнул:

― Великолепный разговорный американский! Немыслимо! Расскажите, как вы этому научились!

Мы стали добрыми приятелями. Оказалось, Олег Васильевич несколько лет возглавлял Общество дружбы «СССР-Франция», был хорошо знаком с Мариной Влади. Сейчас же занимал высокий пост в центральном органе всех профсоюзов страны ― ВЦСПС. Алиса рассказывала:

― Он у нас в райкоме работал, правда, недолго. Всегда любил о театре и кино поговорить, я его в гости приглашала. Но он отказывался, после работы домой спешил, к жене и сыну. А вот недавно развелся. Видно, после этого переживал сильно. Однажды позвонил мне. Ну, и влился в нашу компанию. Наверно, нашел здесь отдушину…

Олег Васильевич отнесся ко мне с отеческим вниманием. А когда узнал, что я в ГДРЗ числюсь на должности уборщицы, ужаснулся:

― Это с вашим знанием английского, Оля?! Так не годится! Я что-нибудь придумаю!

И вот, кажется, придумал… Иначе не говорил бы о «деловом предложении». Я быстро привела свой внешний вид в порядок и пошла в гости к Алисе.

Олег Васильевич встретил меня радостным возгласом:

― Оля, наконец-то! У меня для вас хорошие новости! ― Он увлек меня к окну, подальше от Алисиных друзей, и быстро заговорил: ― Бросайте свою работу с нищенской зарплатой! В текстильном институте нужен преподаватель английского, почасовик. У меня там приятель в деканате работает, я о вас рассказал, ваша кандидатура подходит! Оплата труда ― достойная, не то что в ГДРЗ! Это на два-три дня в неделю. А в остальные дни можете работать у нас в ВЦСПС гидом-переводчиком. Будете для иностранных профсоюзных делегаций экскурсии по Кремлю проводить. Неплохой дополнительный заработок! Как вы на это смотрите?

Я смотрела на это восторженно! Всего пять минут назад готовилась стать фасовщицей или бетонщицей. И вот мне предлагают реализоваться сразу в двух престижных профессиях ― преподавателя вуза и гида-переводчика! Не было ни гроша, да вдруг алтын!

Через неделю я уже проводила первый урок в Московском текстильном институте. А еще через несколько дней показывала делегации английских тред-юнионов Кремль. ВЦСПС в те годы всячески поощрял приезд в СССР иностранных гостей ― руководителей и членов профсоюзных организаций.

― Наверху считают, ― объяснял мне Олег Васильевич, ― что это способствует развитию мирового коммунистического движения. Здесь на конференциях иностранцам здорово мозги промывают. Зато живут они в комфортабельной гостинице «Спутник». Ходят на экскурсии и концерты. Пьют дорогой коньяк и закусывают шоколадными конфетами. Политика!

 Мне понадобились все мое мужество и самообладание, чтобы освоиться в профессии преподавателя. Знаний вполне хватало, чтобы вести обучение строго в соответствии с программой вуза. Но все мои студенты были гораздо старше и смотрели на семнадцатилетнюю «училку» снисходительно. К тому же мужская часть аудитории высоко оценила мои внешние данные. Кое-кто стал за мной ухаживать, а кто-то повел себя с откровенным мужским цинизмом.

Я не могла допустить ни того, ни другого. Мне пришлось занять жесткую позицию.

― Ваша успеваемость напрямую зависит от умения корректно вести себя по отношению к преподавателю! ― недолго думая, заявила я. ― Так будет до тех пор, пока вы не поймете: институт ― не площадка для игрищ, а храм науки! Хотите играть и завалить сессию? Нет? Тогда занимайтесь на уроках английским ― и ничем другим!

Я беспощадно пресекала любую попытку сближения, любую фамильярность, любое хамство. Я действовала огнем и мечом. Выставляла из аудитории, давала непомерно сложные задания и ставила двойки, угрожала санкциями деканата. И добилась своего. Студенты перестали смотреть на меня как на сексуальный объект. Более того, они прониклись к юной преподавательнице уважением. Я знала предмет, и со мной было нескучно. Я умела живо и доходчиво растолковать тонкости английской грамматики, привести интересные, часто забавные, примеры. Но главное ― мне это нравилось!

В дальнейшем я отдам профессии преподавателя не один год своей жизни. Эта работа неизменно будет дарить мне радость и удовлетворение, а моим ученикам ― отличное знание языка.

Проводить экскурсии по Кремлю в качестве гида-переводчика нравилось мне не меньше, чем преподавать. Я с удовольствием общалась с улыбчивыми и бодрыми иностранцами из англоязычных стран ― США, Канады, Великобритании, Ирландии, Австралии. Любовь к истории Москвы, которую когда-то пробудил во мне Дэвид Барбер, сослужила мне хорошую службу. У меня дома стояли на полках книги об архитектурных древностях и достопримечательностях Кремля, сборники исторических очерков о столице, энциклопедия «Москва», несколько путеводителей. Все это я когда-то с увлечением читала. И теперь мне было что рассказать иностранцам. Кроме того, я взяла за правило в свободное время ездить в Кремль в одиночку. Там я пристраивалась к туристическим группам и слушала, что рассказывают профессиональные гиды. Внимательно изучала в музеях текстовые сопровождения экспонатов.

Я с гордостью показывала иностранцам величественную красоту кремлевских площадей, башен и стен, изобильное убранство соборов, сокровища царской казны и патриаршей ризницы в Оружейной палате. И всегда видела в их глазах искреннее восхищение.

Но было в Кремле одно место, которое иностранцев и пугало, и вызывало настоящую брезгливость. Как правило, в конце экскурсии они спрашивали у меня:

Olya, where are the facilities? (Оля, где здесь удобства?)

Я отлично знала, где в главном общественно-политическом и историко-художественном комплексе столицы располагаются удобства. А главное, что они собой представляют. Поэтому внутренне сжималась и молча вела иностранцев через Соборную площадь к Успенскому собору. За ним располагалось небольшое строение из оштукатуренного кирпича ― общественный туалет. Возведен он был еще в хрущевские времена. А, как известно, тогда строили «дешево и сердито». Поэтому внутри кирпичной коробки не было никаких унитазов, писсуаров или, тем более, биде.

Вместо них в каждой туалетной кабинке зияла круглая дырка в полу.

Справедливости ради нужно сказать, что сюда была подведена канализация. Возможность слива в кабинках существовала, но никто ее не использовал. Русские граждане воспринимали туалет как вариант обычного деревенского нужника с выгребной ямой. А иностранцы при столкновении с реальностью кремлевских «удобств» вообще теряли способность соображать. Поэтому в помещении стояло невыносимое зловоние.

Мои подопечные выходили из туалета с расширенными от ужаса глазами. Одна пожилая чопорная англичанка как-то сказала мне:

Еxcuse me, Olga, but it is an Asian toilet! Unthinkable! In the center of your capital! (Извините, Оля, но это азиатский туалет! Немыслимо! В центре вашей столицы!)

Я стыдливо молчала.

Ну, а в остальном иностранцы оставались довольны времяпровождением в Кремле. Я хорошо справлялась со своей работой и тихо этому радовалась. Правда, частенько настроение омрачало навязчивое ухаживание молодых иностранцев-мужчин. Их в любой делегации было немало.

― Оля, что вы делаете сегодня вечером? ― приставали они ко мне. ― Разрешите пригласить вас в ресторан!

В обращении с ними я не могла позволить себе нелицеприятную жесткость. Она годилась, чтобы отвадить какого-нибудь надоедливого студента текстильного института. Но иностранцев я должна была только мягко увещевать. В ином случае можно было лишиться работы. Я деликатно отказывалась от свиданий, ссылалась на занятость, приводила десятки причин невозможности встречи. Ну, а если все-таки не удавалось отвязаться, просто незаметно исчезала после окончания экскурсии. Опыт у меня был. Мы с Мишкой Ефремовым когда-то не раз проделывали такое с иностранцами!

Вот так я жила, училась и работала в течение всего учебного года.

В апреле я отметила свое совершеннолетие. И теперь имела полное право выйти замуж за Отари. Мысли об этом грели мне душу.

В июне я сдала экзаменационную сессию. Наступили летние каникулы. Я посчитала деньги, накопленные на поездку. Их оказалось столько, сколько нужно, ― четыреста рублей. Помощь отца и тети Наташи не понадобилась.

Я с благодарностью подумала об Олеге Васильевиче.

Настало время собираться в дорогу.

 

***

Самый массовый советский авиалайнер Ту-154 уносил меня от Москвы к Владивостоку. В багажном отделении самолета лежали все мои покупки для Отари. В сумке-тележке из плотной клетчатой материи уместились объемные вещи: теплое белье, несколько блоков сигарет «Прима», вафельные торты, упаковки индийского чая. А в хозяйственную сумку из синтетической сетки красного цвета я насыпала пять килограммов карамелек разных сортов. Конечно, намного удобнее было бы использовать полиэтиленовый пакет с ручками. С изображением, например, актера Михаила Боярского! В те времена такая штучка в руках была высшим шиком. Но об этом я даже не думала: дефицит!

На коленях у меня стояла женская кожаная сумка-баул. В нее помимо кошелька и косметики я засунула свое полотенце, летний комбинезон, джинсы с майкой и смену нижнего белья.

По дороге из дома в аэропорт Домодедово я оценила, насколько тяжело и неудобно тащить весь этот багаж. Одной рукой я тянула за собой сумку-тележку, другую оттягивала пятикилограммовая хозяйственная сумка. На плече болтался набитый доверху баул. Я выбилась из сил, пока добралась до аэропорта.

В Москве стояла тридцатиградусная жара. Поэтому в дорогу я оделась весьма легкомысленно. На мне был сарафан с лямками и босоножки на подошве-танкетке. Зонт с собой я не взяла. Зачем? Почему-то я думала, что в Приморье стоит такая же жаркая и сухая погода, как в Москве. Но, как оказалось, первая половина лета во Владивостоке ― всегда пасмурная, дождливая и прохладная. Об этом рассказал мужчина, который сидел в самолете рядом со мной.

― Сейчас во Владике только держись, ― говорил он. ― То и дело с неба льет! Сыро, туманы!

Я летела туда легко одетая и без зонта. Комбинезон или джинсы с майкой, что лежали в бауле, были в условиях непогоды жалкой заменой сарафану…

― А вы положите сумочку на полку! ― вывел меня из задумчивости попутчик. ― Хотите, подсоблю?

Это был ничем не примечательный малый лет тридцати по имени Иван с очень простыми манерами и речами. Он начал приставать ко мне с разговорами сразу же, как мы взлетели. Рассказал, что работает во Владивостоке мастером на судоремонтном заводе, задавал дурацкие вопросы, угощал конфетами, делал комплименты и болтал без умолку. В общем, откровенно и неуклюже меня клеил.

Я подумала и решила не отвергать его знаки внимания. Ссориться с ним ― себе дороже: все-таки лететь вместе несколько часов. К тому же он был аборигеном Приморья, и его знания могли пригодиться.

«Надо спросить, как добраться от Владивостока до Славянки!» ― подумала я и благосклонно протянула ему баул. Он лихо вскочил, геройски выпятил грудь и закинул его на полку для ручной клади.

― В поселок от аэропорта раз в сутки автобус ходит, ― охотно затрещал Иван в ответ на мой вопрос. ― Но билеты на него только по паспорту продают. И только тем, кто в Приморском крае прописан. А без местной прописки в Славянку не пускают. Она в запретной зоне находится. Я там поработал пару месяцев на стройке. Такая дыра! ― Он озабоченно сморщился и почесал короткопалой лапой в затылке. ― Эту зону военные охраняют. Километрах в тридцати от поселка у них КПП. Там они любой транспорт останавливают и документы проверяют. У вас приморская прописка есть?

Я отрицательно покачала головой. Он глупо хохотнул:

― Тогда вам дорожка туда не светит!

Это была вторая плохая новость, которую он мне сообщил. Она была намного хуже известия о том, что добираться до Славянки мне придется под дождем. Выходит, план поездки к Отари был провальным! Я расстроилась, но виду не подала.

― Ничего. Придумаю что-нибудь.

Я могла поехать в Славянку не на автобусе, а на такси. Водитель спрашивать паспорт не будет. Но как миновать КПП?

― А вы к кому туда едете? ― живо полюбопытствовал Иван. ― В такую даль?

― К родным, ― лаконично ответила я.

― Ничего себе родные! ― снова зачесал мой попутчик в голове. ― Не сказали, что в запретной зоне живут! Что же вы теперь делать будете?

Я не ответила. Напряженно думала как раз о том, что же мне теперь делать.

Мы летели уже несколько часов. Стюардесса принесла бутерброды и лимонад. Я перекусила и задремала. Разбудил меня громкий женский голос из динамика:

― Уважаемые пассажиры! Из-за неблагоприятных метеоусловий во Владивостоке наш самолет делает вынужденную посадку в Хабаровске. Полет продолжится, как только позволит погода. В ожидании рейса…

Стюардесса продолжала что-то говорить о нашем размещении в аэропорту, про погоду в Хабаровске, но я уже ничего не слышала. Сердце бешено колотилось, ладони вспотели. Я дико испугалась: а вдруг стюардесса лжет и наш самолет терпит крушение?!

― Иван, что происходит?! ― шепотом вскрикнула я. И вспомнила, как пятилетней девочкой ездила одна на метро к тете Наташе. Иногда случалось так, что поезд подходил к станции, двери вагонов открывались, и машинист объявлял:

― Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны!

            Я всегда боялась этих непредвиденных остановок. Мне в таких случаях казалось, что в метро случилось что-то ужасное, и мне теперь из него не выбраться. Я выходила из вагона на ватных ногах и, дрожа от страха, ждала следующего поезда. Успокаивалась только тогда, когда доезжала до своей станции.

            Иван не обратил внимания на мой испуг, а с раздражением проговорил:

            ― Да небось во Владике ливень! У нас летом без этого не обходится. Теперь часа на три в Хабаровске зависнем! Я уж налетался здесь, знаю!

Его искренняя досада подействовала на меня успокаивающе. Он нисколько не сомневался в том, что причина внеплановой посадки ― неблагоприятные погодные условия во Владивостоке. По его словам, обычное дело. А опыту аборигена Приморья можно было доверять.

Самолет начал снижаться. Я посмотрела на часы: московское время ― одиннадцать вечера. Мы вылетели в 16:00, пересекли несколько часовых поясов…

― Сколько сейчас времени в Хабаровске? ― спросила я.

― Как и во Владике, шесть утра, ― сразу же ответил Иван. Он быстро свыкся с мыслью о вынужденной посадке и теперь смотрел на меня с хитрой улыбкой. ― Послушайте, Оля… Нам в Хабаровске долго торчать придется... Вы хотите добраться до Славянки?

― Ну да, ― осторожно ответила я, соображая, в чем здесь подвох.

― Вот! ― удовлетворенно хмыкнул Иван. ― А я хочу посидеть с красивой девушкой в ресторане! Так что давайте договоримся. Как прилетим во Владивосток, я вам куплю по своему паспорту билет на автобус в Славянку. А за это вы со мной пойдете в ресторан! В аэропорту он круглосуточно работает. Идет?

Вот ушлый малый, подумала я. И тут же поняла, что получаю верный шанс доехать хотя бы до КПП. А потом? «Высадят из автобуса ― буду разбираться на месте!» ― решила я. И с добрым чувством посмотрела на своего простоватого ухажера. Его услуга стоила того, чтобы сходить с ним в ресторан. К тому же я проголодалась и была не прочь вкусно поесть. По московскому-то времени давно пришла пора отужинать!

― Вы, Ваня, хитрец? ― засмеялась я. ― Вымогаете мое расположение? Ладно! Я согласна! ― Мой ухажер расплылся в самодовольной улыбке. ― Но тогда подскажите, как мне проверку документов на КПП обойти!

Иван развел руками:

― Да никак! Здесь я вам помочь ничем не могу!

― Так меня задержат как нарушительницу режима!

― Не задержат! ― уверенно возразил он. ― Высадят на дороге и скажут: «Езжай обратно!» Я, когда в Славянке работал, пару раз такое видел!

Иван замолчал и стал выжидающе, с лукавинкой в глазах, смотреть на меня. Его игра была понятна. Сейчас я должна была спросить: «А что мне дальше надо будет делать? Не ехать же обратно!». Ответ он знал, это было видно. Но, похоже, собирался выложить его за какие-то дополнительные знаки внимания с моей стороны. Вот зануда! Я нахмурилась и ворчливо сказала:

― Ладно, выкладывайте, что вы еще знаете! Хотите помочь ― помогайте! Иначе ваш билет мне не поможет, и в ресторан я с вами не пойду. Вы сказали, что зона охраняется. Значит, дальше КПП мне дороги нет.

― А вот и есть! ― радостно осклабился он. ― Но я вам этот секрет только в ресторане выдам! А то вдруг откажетесь со мной пойти!

«Дурачок какой, господи боже мой!» ― подумала я. И сказала:

― Тогда угощайте меня тем, чего у нас в Москве нет!

Я почувствовала мягкий толчок и посмотрела в иллюминатор. За стеклом мелькали огни аэропорта. Самолет приземлился и катил по взлетно-посадочной полосе.

Через полчаса мы с Иваном сидели в ресторане и ели спаржу, запеченную с ветчиной и сыром.

― Ну, как вам дальневосточная кухня? ― с победным видом спрашивал он. ― Видали такое в своей столице?

Я попробовала спаржу в первый раз в жизни, хотя и слышала о ней. Этот деликатесный овощ охотно выращивали и употребляли в Европе, а в Москве я его никогда не видела. По вкусу и консистенции продолговатые стебли спаржи напоминали удивительно вкусный и нежный зеленый горошек. А с горячей ветчиной и расплавленным сыром… В общем, блюдо, которым угощал меня Иван, показалось мне восхитительным!

Я потягивала из бокала белое вино, а мой ухажер усиленно налегал на коньяк. Похоже, он пришел в ресторан не «посидеть с красивой девушкой», а просто напиться. Иван заглатывал рюмку за рюмкой, быстро хмелел и говорил глупости. В конце концов, он стал тупо допытываться, зачем я еду в Славянку.

― Какие у тебя могут быть в этой дыре родные? ― перешел он на «ты». ― Я тамошний народ знаю! В Славянке судоремонтный завод стоит, один рабочий люд живет. Да зэки еще жилые дома строят. Там зона есть, знаешь? ― пьяно лупил он на меня покрасневшие глаза. ― А ты такая!.. Волшебная вся! Царевна! ― Он часто моргал и шевелил перед своим лицом растопыренными пальцами. ― Ты им всем не ровня! Говори: зачем едешь?!

Я испугалась, что он вскоре опьянеет так сильно, что не сможет сказать мне ничего путного. Он выпил почти целую бутылку.

― А этот секрет, Ваня, ― решила я сыграть в вымогательство под стать ему, ― ты узнаешь, когда расскажешь, как мне добраться от КПП до поселка!

― Ха! Договорились! ― навалился он грудью на стол. ― В общем, так. Смотри. Запретная зона не огорожена. И не патрулируется. Ну, по периметру, ясно? ― Он стал сосредоточенно выводить пальцем на скатерти большой круг. ― Там лес кругом. Военные только на шоссе стоят. Поэтому… ― Иван вылил остатки коньяка в рюмку и тут же выпил. Его глаза скатились к переносице, он клюнул носом.

― Ваня! ― сердито окликнула я.

― В общем, ― поднял на меня мутный взгляд Иван, ― действуешь так. Тебя высаживают, ты уходишь в лес, огибаешь КПП… ― Он запнулся, пытаясь поймать ускользающую мысль. ― Метров через пятьсот выбираешься на шоссе… ― Его голова упала на грудь, и он еле слышно пробормотал: ― А потом ловишь попутку до Славянки…

«Как просто! ― подумала я. ― Сама бы на месте могла догадаться! Хотя лучше все знать заранее. Повезло мне с попутчиком. Но как некстати он напился…»

Мой бедовый ухажер откинулся на спинку стула и расслабленно прикрыл глаза. Я решила его до поры не тревожить. Он выложил все, что надо, и теперь имел право на заслуженный отдых.

Объявили посадку на наш самолет. Я решительно растолкала Ивана, заставила его расплатиться с официантом и повела к выходу из аэровокзала. Он качался, лез целоваться и кричал:

― Я еду с тобой! В эту долбаную Славянку, да!!

В одиннадцать утра по местному времени наш самолет приземлился в аэропорту Владивосток. К этому времени Иван немного пришел в себя. Морщась с похмелья, купил мне билет на автобус.

― В три часа отходит. Подождать придется, ― буркнул он. Пряча глаза, стыдливо простился и пропал из виду.

Я держала в руке билет и победно улыбалась. Путь на Славянку был открыт.

 

***

            Старенький однодверный ПАЗик, «король» всех пригородных автобусных маршрутов в СССР, стоял на мокрой после дождя площади аэропорта. Он должен был отвезти меня в поселок.

Я долго ждала его, почти четыре часа. За это время пообедала в буфете аэровокзала, подремала в зале ожидания. От безделья изучила расписание авиарейсов. И поняла: время отправления автобуса на Славянку было подобрано с умом. Подавляющее большинство самолетов из столицы прибывали во Владивосток в первой половине дня. А московское направление в аэропорту было наиболее востребованным. Поэтому к 15:00 водитель автобуса получал максимально возможное число пассажиров.

Я сумела оценить и все «прелести» местного климата. Иван говорил правду. Погода здесь стояла хоть и теплая, но пасмурная. Утром шел моросящий дождь.

            «Когда меня высадят на КПП, придется идти по мокрому лесу, ― озабоченно думала я. ― Точно промокну! Даже если дождя не будет!»

            Мне казалось, что людей в автобусе наберется немного. Все-таки Славянка, как утверждал Иван, была «дырой». Но пассажиры заняли почти все сидячие места.  Из разговоров в салоне я поняла, что среди них немало жителей поселка, что накануне просто ездили во Владивосток за покупками. Видимо, снабжение Славянки продуктами питания и промышленными товарами было скудным…

Впрочем, товарный дефицит царил тогда везде. Особенно плохо обстояло дело с мясом и колбасными изделиями. Их можно было купить только в крупных городах. Жители Подмосковья, например, ездили за ними в столицу. В выходные дни штурмовали переполненные пригородные электропоезда. Недаром в те времена среди москвичей ходила шуточка: «Отгадай загадку. Длинное, зеленое и пахнет колбасой. Что это? Электричка!»

Я со своими объемными сумками пристроилась в автобусе на длинном заднем сиденье. Рядом со мной села молодая женщина с двумя маленькими дочерьми ― белокурыми близняшками 4-5 лет. Я спросила у нее:

― А сколько ехать до Славянки?

― Три часа, ― ответила она.

Я так и думала. Не ближний свет, конечно. Но все ничего, если бы у меня была возможность добраться прямо до поселка!..

Автобус тронулся с места, покрутился возле аэропорта и выехал на шоссе. Женщина кивнула на мои сумки:

― Из Москвы, наверное? В гости едете?

Из сумки-тележки, что стояла у меня в ногах, выступали углы коробок с вафельными тортами. На коленях я держала хозяйственную сумку с конфетами. Сквозь мелкие ячейки синтетической сетки проглядывали разноцветные фантики карамелек. Они источали слабый, но ощутимый кондитерский запах.

Я поспешила утвердительно кивнуть и выдала легенду, что вчера придумала для Ивана:

― Да, к родным!

Женщина сказала с легкой завистью:

― Вот они будут рады! Тортики, конфеты… Такого у нас днем с огнем не сыщешь!

Я удивилась, что в Славянке нет в продаже обычных вафельных тортов и карамелек. Но солгала:

― Я знаю. Тетушка моя жаловалась…

А как иначе? Ведь по-другому не объяснишь, почему я везу несколько килограмм сладостей!

― Да уж, ― вздохнула женщина. ― У нас и крупы-то порой не купишь! Мои девчонки гречку раз в год видят!

Я взглянула на ее дочерей. Запах и вид конфет ввергли их в смятение. Они растерянно смотрели то на сумку, то на меня. Они суматошно перешептывались. Они морщили носики и раздували ноздри: усиленно вдыхали карамельные ароматы. В конце концов, одна близняшка не выдержала, сползла с сиденья и неуверенно шагнула ко мне. Автобус качнуло на повороте. Девочка пошатнулась.

― Катя, сядь на место, упадешь! ― схватила ее за руку мама.

Маленькая Катя не слышала ее. Она потянулась к сумке и робко дотронулась до нее пальчиком. В ее взгляде смешались изумление, восхищение и горячее желание отведать карамелек…

«О боже! ― ужаснулась я. ― Похоже, она таких конфет никогда в жизни не видела!»

По всей стране в те годы власть трубила о достижениях развитого социализма. Для меня сейчас цену им назначал взгляд несчастной малышки в простеньком ситцевом платьице. Она смотрела на дешевые московские карамельки, как на невиданное сокровище.

Грош была цена этим достижениям, два пятьдесят за килограмм!..

― Подставляй ручки, Катенька! ― весело скомандовала я. И открыла сумку.

Девочка просияла и протянула мне сложенные лодочкой ладошки. Я насыпала в них горсть конфет.

― Ух ты-ы!! ― Малышка была счастлива.

― А мне, а мне!! ― закричала ее сестренка, вскочила с места и протянула мне ручонки.

― Да что же это такое! Нина, как не стыдно! ― возмутилась ее мама и загнала обеих близняшек на сиденье. ― Попрошайки какие! ― Она виновато посмотрела на меня.

― Это не стыдно, ― сказала я, угощая конфетами готовую заплакать маленькую Нину. ― Детям ведь иногда очень-очень нужны карамельки! Да, девочки?

Близняшки не отвечали. Они, высунув язычки, сосредоточенно разворачивали яркие фантики.

Я стала смотреть в окно. К шоссе с обеих сторон подступал густой лиственный лес. Вдоль опушки над высокой травой кое-где висели клочья тумана.

«Сыро… ― с тревогой думала я и уныло шевелила пальцами ног в босоножках. ― В такую погоду только в резиновых сапогах в лес ходить!»

Прошло два часа пути. За это время пару раз моросил дождь. Я обратила внимание на то, что шоссе стало почти пустынным. Очень редко навстречу проезжали грузовики. Попутных же машин ни впереди автобуса, ни сзади видно не было. К концу рабочего дня автомобильное движение в Славянку замирало. Это встревожило меня. «О каких попутках говорил Иван? ― думала я. ― Где он их здесь вечером видел?! Не пришлось бы в лесу ночевать!»

Наконец, мы подъехали к КПП. Он представлял собой всего лишь широкий дощатый навес у дороги. Под ним стояли двое солдат с автоматами, рядом прохаживался высокий офицер. Завидев наш автобус, он лениво стянул с головы фуражку и небрежно ею помахал. Водитель припарковал автобус возле навеса, и солдаты вошли в салон.

― Документики предъявляем, граждане! ― громко распорядился один из них, здоровый парень с широким рябым лицом. Другой, смуглый, смахивающий на цыгана, строго вглядывался в лица пассажиров. Люди полезли в сумки и карманы за документами.

Через пять минут солдаты вывели меня из автобуса. Рябой парень держал в руках мой паспорт.

― Что же вы, москвичка Платонова, ― широко ухмыляясь, начал он, ― пропускной режим нарушаете? Приморской прописки нет, а следуете в закрытую зону! Будем сейчас разбираться!..

Похоже, он был настроен на игривую и долгую беседу. Может быть, хотел пофлиртовать. Или поиздеваться. Бог знает, что творилось у него в голове. Но «цыган» прервал его:

― Как билет на автобус достала? С какой целью в Славянку едешь? ― резко спросил он.

Хитрить с ними не имело смысла. Солдаты действовали уверенно, они явно поднаторели в своем деле. Один-два конкретных вопроса ― и меня уличат во лжи.

Я рассказала им все как на духу. Мой парень отбывает наказание в колонии. Свиданий нам не положено: не успели расписаться. Поэтому разрешительных документов на проезд в запретную зону у меня нет. Я о ней попросту не знала. Ехала наобум. Но в самолете…

― А зачем? ― отрывисто спросил «цыган».

― Что?.. ― не поняла я.

― Зачем поехала? ― Он смотрел на меня испытующе. ― Даже если доберешься, все равно своего не увидишь!

― Если доберусь, увижу! ― Мой голос зазвенел. ― Я люблю его! Он меня ждет! Мы тоскуем друг без друга, два года не виделись…

Эти простые слова возымели на солдат непредсказуемое действие. Ухмылка на лице рябого здоровяка сменилась рассеянной улыбкой. Строгий взгляд «цыгана» смягчился. Солдаты переглянулись. Я видела: они были готовы посадить меня в автобус. Потом здоровяк обернулся и посмотрел на офицера. Тот вышагивал возле навеса и посматривал в нашу сторону.

― Слушай, ― сочувственно сказал «цыган». ― Мы бы тебя пропустили. Но вон тот… придурок не даст. Если опять сядешь в автобус, докопается. Так что…

―  Иди на другую сторону шоссе и жди там, ― закончил за него здоровяк. ― Если будет попутка до Владика, мы тебя посадим. Или на автобусе доедешь. Он обратно через час пойдет.

Надежда на то, что мне удастся избежать похода по сырому лесу, умерла так же быстро, как и родилась. Я посмотрела на небо, затянутое серыми тучами. Не было бы дождя…

― Спасибо и на этом, ребята.

«Цыган» дал знак водителю автобуса: мол, можно ехать. Здоровяк подхватил мои сумки и перенес их через шоссе, поставил на обочину. Я молча прошла за ним.

― Ты извини, ― смущенно сказал он. ― Служба. Порядок такой…

Я не ответила. Провожала взглядом уходящий автобус. Солдаты вернулись под навес, что-то стали говорить офицеру. Тот покуривал и с интересом пялился на меня.

И тут я поняла, что нахожусь в идиотской ситуации. Под взглядами военных уйти в лес не представлялось никакой возможности. Нет, конечно, я могла бы скрыться от их глаз якобы по нужде и потом дать деру. Но тогда осталась бы без сумок. Ведь в кустики с багажом не ходят!

Я переминалась с ноги на ногу и не знала, что делать. В любую минуту на шоссе могла показаться какая-нибудь машина из Славянки. Солдаты остановят ее и отправят меня обратно в аэропорт!

«А ведь это выход! ― вдруг пришла в голову здравая мысль. ― Сойду через километр ― вот и желанная свобода действий!»

Все разрешилось в одну минуту и совсем не так, как я рассчитывала. На шоссе со стороны аэропорта возник огромный ревущий КамАЗ. Его кузов был доверху набит белым силикатным кирпичом. Солдаты вышли на обочину, дали знак остановиться. Грузовик фыркнул облаком черного дыма, тяжело затормозил напротив навеса и… полностью скрыл от меня военных!

― Куда летишь на ночь глядя? ― услышала я голос рябого здоровяка. ― Кто тебя в шесть вечера в Славянке разгружать будет?

― Да полдня на заводе кирпич получал! ― раздраженно ответил водитель. ― Теперь ночевать в поселке придется! Утром разгрузят!

― Так суббота завтра!

― Ничего! Зэков пригонят!

Дальше я слушать не стала. Схватила сумки и рванула в сторону леса.

По невысокой пологой насыпи шоссе я съехала в сырую придорожную траву. Она была мне по пояс, подол сарафана сразу же стал мокрым. Я стала продираться сквозь нее изо всех сил. Длинные крепкие стебли растений наматывались на колеса сумки-тележки.  Через несколько шагов мне пришлось тащить ее волоком. Я не глядела под ноги, оступалась на неровностях почвы, спотыкалась о коряги. И тянула, тянула за собой изо всех сил сумку-тележку. За ней простиралась полоса умятой травы.

«Следы оставляешь!» ― мелькнула мысль. Я отогнала ее. Если военные кинутся в погоню, найдут меня в два счета и без следов. С тяжелой и объемной ношей я не сумею далеко уйти, тем более, надежно спрятаться. Я рассчитывала только на сочувствие солдат. Если офицер пошлет их на поиски нарушительницы, вряд ли они станут рьяно исполнять приказ…

 Я врезалась в заросли на опушке леса и оглянулась. КамАЗ еще стоял возле КПП. Военных не было видно. Я перевела дух, осторожно пробралась сквозь густой подлесок и запетляла между деревьями. В ожидании погони мне хотелось углубиться как можно дальше в лес. Но терять из виду шоссе нельзя было ни в коем случае. Иначе я рисковала заблудиться. Оставалось одно: как можно быстрее идти лесом от КПП в сторону Славянки!

Задыхаясь, я упорно продвигалась вперед.

Под густыми кронами деревьев трава не росла, и это было хорошо. Но теперь ноги и колеса сумки-тележки утопали в сыром мху. На пути то и дело попадался валежник. Его приходилось огибать. Я шла с огромным трудом, быстро теряя силы. И это были еще цветочки. Настоящая беда дала о себе знать через пару минут после начала моего лесного рейда.

Меня начали атаковать полчища комаров и мошек. Насекомые звенели в ушах, лезли в глаза, облепляли обнаженные участки тела. Мое лицо, руки, плечи, ноги моментально покрылись болезненными зудящими укусами. А я даже не могла отмахиваться от гнуса, руки были заняты!

Мне удалось продержаться в таком положении не больше десяти минут. Я остановилась, достала из сумки-баула полотенце и стала бешено отгонять им насекомых. Но это мало чем помогло. Гнус был неистребим.

Стало понятно, что долго в лесу я не продержусь. Нужно было при любой возможности выбираться на шоссе. Я могла это сделать после того, как достигну первого же поворота. За ним военные меня не увидят. Но шоссе, как я помнила, начинало изгибаться метрах в пятистах от КПП. А я прошла по лесу не более двухсот метров!

На шоссе раздался рев мощного мотора. Сквозь заросли я увидела оранжевый кузов КамАЗа, заполненный кирпичом. Солдаты пропустили грузовик в Славянку. Сейчас они обнаружат, что меня нет, и кинутся искать!

Я сжала зубы, накинула полотенце на плечи и двинулась вперед.

Не знаю, в каком виде я выбралась бы из леса. Наверное, распухла бы от укусов до неузнаваемости. Но вдруг прогремел гром. В одну минуту лес погрузился в сумерки. Я посмотрела на небо. Серые тучи на нем почернели и набухли. По листьям деревьев защелкали капли дождя.

И хлынул ливень.

Комаров как будто корова языком слизнула. Но я не знала, радоваться мне или печалиться. На меня обрушились потоки холодной воды. Полотенце на плечах промокло и отяжелело. Сарафан облепил тело, я мгновенно продрогла. Дождь заливал мох под ногами, и теперь я шла по щиколотку в воде.

О том, во что превратилось содержимое сумок, лучше было не думать…

Мне было холодно и страшно. Я ничего не видела вокруг за плотной гудящей завесой дождя. Мокрые волосы налипли на лоб, лезли в глаза. Босоножки на ногах скользили, я боялась их потерять. Хозяйственная сумка оттягивала руку так сильно, что ломило суставы. Баул резал плечо, сумка-тележка то и дело застревала в корнях. Ветки деревьев хлестали в лицо. Но я шла и шла ― уже ничего не соображая, только все время забирая вправо, к шоссе…

В глазах помутилось. Неведомая сила оторвала меня от сумок, от земли и вознесла высоко-высоко над лесом. Я посмотрела вниз и увидела себя и всю картину, посреди которой находилась, с высоты птичьего полета.

Вот я, поникшая, как мокрая стрекоза, пробираюсь по густому лесу к шоссе. Я совсем недалеко от него, и бояться военных мне нечего. За пеленой дождя они меня не увидят. Да и не рискнут в такой ливень выйти из-под навеса… Но о чем это я? Нет здесь никаких военных. Никого нет. Я одна в этом серо-зеленом, залитом дождем, мире. Одна-одинешенька. Зачем я здесь?.. «Зачем поехала?» ― спрашивал меня солдат. Это был важный вопрос. И я никак не могла вспомнить, что на него ответила. Но знала, что сейчас это важнее всего ― вспомнить. Иначе я пропаду. И никогда не выйду на шоссе, которое приведет меня… Куда? К кому я иду?!

«Ты идешь ко мне, Оля! ― раздался в голове тихий голос Отари. ― Ты идешь ко мне! Забыла? Ты не одна в этом мире! И кроме нас есть еще наша любовь. Очнись!» 

Сознание вернулось ко мне. Я спустилась на землю. И поспешила оглядеться. Куда меня занесло?

Я стояла посреди шоссе, и на меня из пелены дождя мчался автобус.

Свет фар ударил в лицо, громкий гудок заложил уши. Я закричала от ужаса, резко дернула сумку-тележку и бросилась в сторону. Автобус пролетел в метре от меня и с возмущенным ревом скрылся за поворотом.

Я дождалась, пока перестанет бешено колотиться сердце. Перешла на другую сторону шоссе. Бросила на асфальт сумку-баул и обессиленно опустилась на нее.

Прошло не менее получаса, прежде чем я окончательно пришла в себя. Дождь перестал. Я пошевелила ноющими от боли руками, с трудом поднялась на ноги и открыла сумку-баул. Она была изготовлена из качественной кожи, мои вещи остались сухими. Я стянула через голову мокрый сарафан, переоделась в майку и джинсы. Достала из сумки пирожок и бутылку минеральной воды, что купила в буфете аэровокзала…

Подкрепившись, я почувствовала себя намного лучше. Причесалась, стерла с лица потекшую с ресниц тушь. Открыла сумку-тележку. Коробки с вафельными тортами разбухли от воды. Бумажные упаковки сигаретных блоков тоже намокли, покоробились. Та же участь постигла и пачки индийского чая. В сумку с конфетами я заглядывать не стала: и так все было ясно.

― Ничего, это можно высушить! ― веско сказала я неизвестно кому и закрыла сумку-тележку. Потом посмотрела на свои наручные часики, подарок Отари. Они уцелели под дождем, показывали время исправно. Семь вечера. С момента моего побега из-под надзора военных прошло полтора часа. А мне казалось ― вечность...

Я вспомнила, как с удивлением смотрела на пустое шоссе, пока ехала в автобусе. И как рябой здоровяк кричал на шофера КамАЗа: «Куда летишь на ночь глядя?». Похоже, вечерняя машина на пути в Славянку ― это фантастика. Попутки мне сегодня не увидеть. Нужно думать о ночлеге.

Спать в лесу или в траве на опушке леса не годилось. Сыро, и комары сожрут. «Устроюсь на насыпи, ― решила я. ― Гравий, песочек ― то, что надо. Постелю комбинезон, и дело с концом!»

Жизнь налаживалась. Я ощутила прилив бодрости. «Нужно пройти еще немного, пока темнеть не начнет, ― подумалось мне. ― Пусть насыпь немного подсохнет. Да и от КПП хорошо бы удалиться, нечего у военных под носом спать!»

Я встала, размяла руки и ноги, впряглась в сумки и решительно зашагала по шоссе.

 

***

            Меня разбудили яркое утреннее солнце и громкое пение лесных птиц. Я открыла глаза и сразу вспомнила, где нахожусь. Ощутила спиной жесткую каменистую поверхность насыпи, под головой ― неудобное возвышение из смятого баула. Было холодно, в спину врезались мелкие камешки. Тело тихонько постанывало. Но все-таки я чувствовала себя отдохнувшей после вчерашних приключений.

«Сумки!» ― мелькнула тревожная мысль. Я быстро приподнялась на локте, повернулась на бок и собралась встать. Гравий, перемешанный с песком, подо мной зашуршал.

Это было ошибкой ― делать резкие движения и шуметь. Во всяком случае, в тот момент…

Сзади раздалось громкое злобное шипение. Я в испуге обернулась. На расстоянии вытянутой руки от меня поднимала с насыпи голову змея. Она была не менее метра длиной и толщиной в три-четыре пальца. Гибкое, буровато-серое тело с зигзагообразной черной полосой вдоль хребта быстро сворачивалось кольцами. При этом треугольная голова с вертикальными черными зрачками поднималась все выше и отклонялась назад. Змея приняла форму опрокинутой буквы Z и угрожающе выстрелила в меня раздвоенным языком.

Она была готова к броску.

Меня парализовало от страха. Я застыла в нелепой позе: полулежа на боку, вывернув голову, неотрывно глядя на змею. Она шевелила кольцами, но ее зловещая морда оставалась неподвижной. Рептилия смотрела прямо мне в глаза. Ее натужное свистящее шипение выворачивало наизнанку. Вот сейчас она перестанет стрелять языком, откроет пасть и ударит меня ядовитыми зубами!

«Беги!»

Я дернулась всем телом, кубарем скатилась вниз по насыпи и бросилась бежать. Метров через тридцать выбралась на шоссе и только тогда остановилась. Кинула испуганный взгляд в придорожную траву. Мне казалось теперь, что в ней ползают десятки змей. Вот-вот я снова увижу их плоские головы и застывшие зрачки! Они выползут на асфальт и кинутся на меня!

В ушах звучало хищное змеиное шипение.

Через некоторое время я немного пришла в себя. Вид ровного и пустого, залитого солнцем шоссе подействовал на меня успокаивающе. Собравшись с духом, я осторожно направилась туда, откуда бежала.

Мои сумки стояли на обочине дороги. На откосе валялся смятый комбинезон, ночью он служил мне постелью. Сумка-баул лежала рядом.

Змею я увидела не сразу. Она успела спуститься с насыпи и теперь, энергично извиваясь, уползала в высокую траву.

Я схватила свои вещи и поспешила прочь от страшного места.

Позже я найду пару толковых книг о змеях. Мне станет интересно: кто же меня так сильно напугал в то солнечное утро? По всему выходило, что это была сахалинская гадюка, причем крупная. Как она оказалась в окрестностях Владивостока, неясно. Ведь ее сородичи обитают на севере Приморского края, на широте Хабаровска…

Гадюки любят после дождя или росы погреться на солнце. Вот и моя выползла утром на теплую насыпь. Пока я спала, змея не обращала на меня внимания и пристроилась неподалеку. Но мои резкие движения испугали ее. Вообще говоря, гадюки людьми не интересуются и стараются уползти от них подальше. Они кусают человека, только обороняясь. А перед этим предупреждают шипением: не приближайся, убью!

Сахалинская гадюка так себя и повела. Предупреждала. Но, если что, была готова и укусить.

Когда я прочла об этом, подумала: мне действительно угрожала опасность! Слишком близко я была от змеи! Одно неверное движение ― и она бы бросилась на меня.

 

***

Тетя Наташа говорила: «Как начнешь день, так его и проведешь». Верно! Встреча с гадюкой положила начало новым испытаниям. Я тихонько продвигалась по шоссе, все время оглядываясь: ожидала попутки. Прошел час, но ни одна машина на дороге не появилась. Ни в сторону Славянки, ни в сторону аэропорта. Я сошла на обочину, присела на баул и допила остатки минеральной воды. Хотелось есть. Но пирожок, которым я подкрепилась вчера, составлял весь мой дорожный провиант. Кто же знал, что мне придется ночевать в пути!

Торты для Отари я трогать не хотела. Поэтому сунула в рот карамельку «Слива» и стала медленно ее рассасывать.

Часы показывали одиннадцать утра. «Рабочий день давно начался, ― подумала я. ― Почему нет машин? В конце концов, из поселка должен проехать вчерашний КамАЗ. Его, наверное, уже разгрузили!»

И вспомнила разговор рябого солдата и водителя КамАЗа: «Так суббота же завтра!» ― «Ничего! Зэков пригонят!» Мне стало тоскливо. Я сразу же поняла, что меня ждет, но все-таки продолжала мысленно переваривать очевидное.

«Сегодня суббота… Выходной. Никакие работы не ведутся. Может быть, заключенных и заставляют что-то делать, но это неважно. Главное, что сегодня никаких поставок в поселок не будет. Грузовые машины туда не поедут ― ни с кирпичом, ни с продуктами, ни с медикаментами. Ждать, что кто-то появится на легковом автомобиле, глупо. Славянка ― бедный рабочий поселок на краю света. Туда никто просто так не ездит, и местные жители личных автомашин не имеют. Остается только рейсовый автобус. Сегодня он стартует из аэропорта в три часа и будет здесь после пяти…»

Вот это абзац, как сказал бы Мишка Ефремов. Я тяжело вздохнула.

Небо быстро затягивалось тучами. Солнце пропало. Через несколько минут заморосил дождь. Похолодало.

«Ну и пусть! ― разозлилась я. ― Воды нет, еды нет, автобуса нет!.. Зато силы есть! Сама пешком дойду!»

Я подхватила сумки и двинулась дальше.

К полудню майка и джинсы промокли насквозь. Вчерашняя история повторялась: я снова брела под дождем по серо-зеленому миру, снова изнемогала под тяжестью сумок, снова чувствовала себя одинокой и несчастной. Навстречу проехал порожний КамАЗ с оранжевым кузовом. Я проводила его взглядом. Можно было проголосовать и попросить водителя вернуться со мной в Славянку… Но слишком уж медленно я теперь двигалась и думала. Пока мне удалось обмозговать эту идею, машина пропала из виду.

Я устало опустилась на баул…

С каждым часом мне приходилось делать остановки для отдыха все чаще. Меня мучила жажда. Желудок сводило от голода. Рук я уже не чувствовала, на ладонях образовались плотные мозоли. Ноги ныли от усталости, мокрые ремни босоножек оставляли на тыльных сторонах стоп кроваво-красные полосы. Болели плечи, спина. Но не идти я не могла. Сидеть под дождем и обреченно мокнуть было невыносимо.

В половине шестого автобуса все еще не было. Мне в голову пришла убийственная мысль: «А что если у водителя в субботу тоже выходной?! Как у всех советских людей?! Расписание-то в аэропорту я не посмотрела!»

От этого можно было сойти с ума. Я бросила сумки, развернулась и стала вглядываться в серую морось над шоссе. Из глаз готовы были брызнуть слезы.

Вдалеке послышался гул мотора. Я воспрянула духом. Через минуту показался старенький ПАЗик, который вез меня вчера. Наконец-то!

Я раскинула руки и встала посреди шоссе.

― Ты что, целые сутки шла? ― вытаращился на меня водитель, впуская в автобус. Значит, запомнил нарушительницу пропускного режима! ― Сбежала, что ли, от них? ― Он, видимо, имел в виду военных на КПП.

― Нет, пропустили, ― буркнула я, втаскивая сумки в салон. Подумала и осталась стоять у двери, сесть не решилась: с одежды и сумок текла вода. Пассажиры смотрели на меня, как на восьмое чудо света. Я повернулась к ним спиной.

Минут через десять ПАЗик выехал из леса и покатил по зеленой равнине. Слева открылся вид на океанскую бухту. На ее берегах возвышались сопки.

― Это Славянский залив? ― спросила я водителя.

― Ну, считай, что так, ― усмехнулся он. ― Бухту видишь? Славянка называется. Она выходит в залив. Приехали уже…

Автобус повернул вправо, бухта пропала из виду. По бокам дороги замелькали промышленные строения и трубы, потянулись серые бетонные заборы. Наконец ПАЗик вырулил с шоссе на асфальтовый пятачок посреди заросшего пустыря и остановился.

― Выходи, народ! ― весело закричал водитель.

Я подхватила сумки, выскочила из автобуса и засмеялась. Надо же, добралась!..

 

***

Радоваться было рано. В принципе, положение мое не улучшилось. Я приблизилась к цели, но так же, как и на шоссе, стояла под дождем, голодная и бездомная. Справа от меня, за пустырем, высились заброшенные заводские здания с выбитыми окнами. Слева я с удивлением обнаружила двухэтажное строение с вывеской «Милиция». А прямо вела узкая асфальтированная дорожка. Она пересекала пустырь и терялась среди убогих деревянных домов и покосившихся заборов. За ними вдалеке виднелись жилые трехэтажки. Судя по всему, я находилась на окраине поселка.

Что мне теперь делать, куда идти? Искать колонию? Можно в милиции спросить, где она находится. Еще в Москве я решила: в Славянке начну с того, что потребую в ИТК свидания с Отари. Но в седьмом часу вечера такие вопросы не решаются!

«Не сейчас, ― решила я. ― Все хорошие дела делаются с утра. Меня ноги не держат... Пить хочу! Поесть нужно, обсушиться. Переночевать где-то…»

Я нуждалась в помощи людей. Но неожиданно обнаружила себя на асфальтовом пятачке в полном одиночестве. Автобус стоял пустой. Водитель исчез. А мои попутчики… Пока я оглядывалась, все они резво вывалились из салона, раскрыли зонты и все как один устремились по утоптанной дорожке к жилым домам. Пять минут моей задумчивой рассеянности ― и вот рядом ни одной живой души!

― Нездешняя? ― раздался позади меня хриплый голос. Я обернулась. Передо мной стоял высокий сутулый старик в телогрейке и кирзовых сапогах. У него было длинное худое лицо, поросшее седым мхом. Тяжелая нижняя челюсть и блеклые глаза делали его похожим на злодея.

«Тот еще видок у старика! ― оценила я. ― Как будто из колонии сбежал!» Откуда взялся этот страшноватый дед? Точно из-под земли вырос!

― Вам что нужно? ― неприветливо спросила я.

― Да вот смотрю: девчонка стоит, не по погоде одетая, с сумками, ― глядя в сторону, лениво проговорил старик. ― Куда идти, не знает. Значит, приезжая. В поселок не идет. Значит, не в поселок ей нужно… ― И неожиданно спросил: ― На свиданку, что ли, приехала?

Я поняла, что он имеет в виду. Умный дед!

 ― А вам что за дело?

― Да много вас здесь таких бывает. Приедут на ночь глядя, а до колонии три километра, не ближний свет. Да и не принимают там в такое время… Койка на ночь нужна? ― снова завершил он неожиданным вопросом свои рассуждения.

Ох, не внушал мне этот дед доверия! Но он предлагал как раз то, без чего сейчас я не могла обойтись. Откажусь ― и как быть? На пустыре комбинезон расстилать? Нет уж! Тем более, старик знает дорогу к колонии.

― Смотря где ночевать, ― осторожно ответила я.

― А вон моя избенка, ― указал старик на ветхий деревянный дом на краю пустыря. ― Живу я один. Печка затоплена, на топчане место есть. Вещи просушишь, выспишься в тепле. Вареную картошку будешь? С огурчиками?

Я непроизвольно сглотнула. Но постаралась сказать как можно более сдержанно:

― Буду. Картошку я люблю.

Старик почесал седой мох на подбородке.

― Ну, тогда за все про все ― пять рублей!

Пять рублей! И это за ночлег на топчане и тарелку вареной картошки? Классный дед! Я сразу почему-то успокоилась. Было ясно: старик зарабатывал тем, что предоставлял кров родственникам заключенных, приехавшим в колонию на свидание. И знал цену своей уникальной услуге! Этот замшелый «злодей» не сделает мне ничего плохого.

 ― Договорились, ― сказала я. ― Вас как зовут?

― Потапыч. А тебя?

Через час я сидела в жарко натопленной избе за столом с Потапычем и блаженствовала! Передо мной стояла тарелка горячей картошки с постным маслом, лежали ломти черного хлеба, брусочки сала и свежие огурцы! Одну тарелку я уже умяла и теперь наслаждалась чувством сытости и теплом. На мне был сухой комбинезон: перед ужином я умылась и переоделась. Все мои мокрые вещи Потапыч развесил в избе на веревке. А разбухшие вафельные торты, сырые пачки чая и блоки сигарет положил на печь.

― Не боись, будут как новенькие! ― говорил он, наливая в стакан из большой стеклянной бутыли мутный самогон. Он предлагал и мне, но я отказалась. ― Насчет этого не беспокойся! Кстати, твои подарочки для зэков дорогого стоят! Уж я знаю!..

― Откуда? ― спросила я, с удовольствием отхлебывая из кружки дымящийся черный чай.

― Да был я там… ― задумчиво подвигал тяжелой челюстью Потапыч. ― На этой вот зоне сидел, куда ты завтра пойдешь. А когда освободился, остался в Славянке, пошел на завод работать. Как говорится, на свободу ― с чистой совестью! ― Он опрокинул в себя стакан самогона и крякнул. ― И не жалею! ― вызывающе посмотрел он на меня. ― Хоть и в годах уже был, а все успел: и любовь встретил, и дом построил, и детей мне жена родила!

― А где же ваша семья?

Потапыч поднял на меня блеклые глаза:

― Клава моя умерла. Дети разъехались. А я вот теперь таким, как ты, помогаю… ― Он тяжело поднялся со стула. ― Ладно, посидели, и будя. Хорошего понемножку. Завтра утром покажу тебе дорогу в колонию. А сам на рыбалку пойду… Я тебе на топчане постелил, но могу раскладушку дать. Сгодится топчан-то?

Я вспомнила свой ночлег на шоссейной насыпи и сказала:

― Еще как сгодится, Потапыч! Спокойной ночи.

Мне казалось, что стоит прилечь, и я усну мгновенно. Но не тут-то было. В ночной тишине и покое мое измученное тело стало рассказывать о своих страданиях. Стонали мышцы, ныли суставы, саднили царапины, чесались комариные укусы. Вчера вечером я провалилась в сон, не успев почувствовать под собой каменистое ложе насыпи. Теперь жесткая поверхность топчана не давала мне покоя. Я вертелась с боку на бок и никак не могла устроиться.

Наконец, я отчаялась уснуть и села на постели. Посмотрела на часы, они показывали полночь. Из-за фанерной перегородки слышался храп Потапыча. Я тихо встала, оделась и вышла из дома.

Меня обняла ночная прохлада. Я с удовольствием вдохнула свежий сырой воздух и сошла с крыльца. Вокруг было тихо. Дождь прекратился. Из-за тучи выглядывала луна, освещая пустырь и развалины завода… В здании милиции во всех окнах первого этажа горел свет. Я пересекла небольшой, заросший травой участок и вышла за калитку.

Со стороны поселка раздался шум мотора, во дворах залаяли собаки.

― Небось зэков со станции везут, ― прозвучал позади меня голос Потапыча. Он неторопливо шел от дома в накинутой на плечи телогрейке. ― Слышь, автозак идет? ― Он встал рядом. ― Захотел воды попить, смотрю ― нет тебя. Вышел вот проведать. Не спится? С дороги бывает…

― Зэков? С какой станции?

― С железнодорожной. Есть здесь в десяти километрах станция Бамбурово… На нее новые партии заключенных в спецвагонах привозят. Оттуда ― в колонию, в автозаках. А вот если ночью поезд придет, сюда почему-то доставляют. На зону утром отправят, ага.

Дверь в здании милиции распахнулась, из нее выбежали несколько милиционеров с автоматами, один из них держал на поводке овчарку.

― Пойдемте! ― потянула я за руку Потапыча. ― Посмотрим.

Не знаю, что меня туда влекло.

― Неймется тебе! ― ворчал старик, ковыляя за мной в смятых шлепанцах по пустырю. ― Завтра в колонии все увидишь!

            Когда мы приблизились к зданию, к нему подъехал грузовик.

― А вот и автозак! ― кивнул на него Потапыч.

Кузов машины представлял собой цельнометаллический фургон с единственным зарешеченным окном на двери. Из кабины грузовика выскочил солдат с автоматом. Милиционеры построились цепью от входа в здание до двери фургона. Солдат распахнул ее и скомандовал:

― По одному ― на выход! Первый!

В дверном проеме показался бритый наголо мужчина в черных штанах и укороченной робе ― летней униформе заключенных. В тусклом свете, льющемся из окон здания, лица его было не разглядеть. Он не мешкая спрыгнул на землю и выкрикнул свою фамилию.

Овчарка громко залаяла. Зэк заложил руки за спину и трусцой побежал вдоль цепи милиционеров в здание. Солдат вызвал следующего заключенного:

― Второй!

В дверном проеме фургона возник другой черный силуэт. Тяжелые ботинки зэка ударились об асфальт.

            ― Третий!..

Я завороженно смотрела на эту картину. Она вызвала во мне острое, щемящее чувство протеста. «Вот так и с Отари обращаются! ― думала я. ― Так же и он на перекличках кричит… Ненавижу все это! Не хочу!!»

Во мне поднялась волна возмущения. И тут же усталость и переживания минувшего дня дали о себе знать. У меня закружилась голова, я покачнулась.

― Ты чего? ― поддержал меня за локоть Потапыч. Я не ответила. В дверях фургона встал следующий заключенный ― худощавый, стройный, высокий. Он задрал голову и посмотрел на небо. Я сумела разглядеть кавказские черты лица…

Возможно, он был похож на Отари. Но, скорее всего, нет. Просто я очень хотела видеть своего любимого. И еще у меня кружилась голова, звенело в ушах… Сердце бешено застучало: неужели это он?!

Заключенный не спешил покидать фургон. Огляделся по сторонам, заметил зрителей ― девушку со стариком. Помахал нам и выкрикнул:  

― Прощай, воля!

Я сквозь шум в голове услышала: «Прощай, Оля!» И окончательно потеряла способность трезво мыслить. Это был он, мой любимый!!

Я рванулась вперед.

― Отари!

― Куда?! ― зашипел Потапыч и попытался меня удержать. Но тщетно. Я откинула его руку и бросилась к фургону.

― Отари, милый!!

― Стой, девка, убьют! ― кричал сзади старика. Я не слышала.

Меня отделяли от любимого двадцать метров. Я пробежала ровно половину пути. Один из милиционеров обернулся на крик, сделал два быстрых шага навстречу и ударил меня прикладом автомата в правое плечо. Я отшатнулась и упала на бок, задыхаясь от боли.

― Куда прешь, дура? ― заорал милиционер. ― В тюрьму захотела?! Сейчас пойдешь!

Я ничего не понимала. Попыталась подняться, опираясь на левую руку. Подбежал Потапыч, с неожиданной силой обхватил меня за талию и поставил на ноги. Милиционер стоял напротив с автоматом наперевес и сверлил меня бешеными зрачками.

― Ну?! Успокоилась?!

― Не ори, парень! ― сурово бросил ему Потапыч, играя желваками на поросшем мхом лице. ― Ошиблась она, с кем не бывает!

И только услышав эти слова, я пришла в себя. Да, ошиблась... Тот худощавый кавказец никак не мог быть Отари. Показалось… Мой милый давно в ИТК, а этого только что привезли бог знает откуда. И кричал он не «Оля», а «воля» …

Потапыч повел меня к дому. Всю дорогу он ворчал. Я виновато помалкивала. В избе старик усадил меня на топчан, стянул с плеча комбинезон и внимательно осмотрел красно-багровую гематому возле ключицы.

― Просто ушиб сильный. Пройдет, ― пробормотал он. ― Сейчас… ― Открыл старый низенький холодильник, достал из морозилки кусок сала и привязал его чистой тряпицей к моему плечу. ― Здесь холод нужен, поняла? Сиди так пока. Первача выпьешь?

Немного спиртного теперь не помешало бы. Я кивнула:

― Одну стопку…

Потапыч выпил со мной за компанию и, вкусно хрустя огурцом, спросил:

― А кто он, этот твой Отари? Из-за кого убиваешься?

Ледяной компресс успокоил боль в плече. Меня клонило в сон. Но все-таки я вкратце рассказала Потапычу о нашей с Отари любви. И о том, что помешало нам быть вместе. Он слушал внимательно. Потом долго сидел, смотрел в сторону, мял заскорузлыми пальцами подбородок. Потом сказал:

― Я в зоне немало времени провел, дочка. Всяких людей видел. И таких, как твой Отари, хорошо знаю. Он тебя любит, но свою воровскую жизнь ни на что не променяет. Даже на твою любовь. Такой у него закон. Не видать тебе с ним счастья. Помяни мое слово…

 

***

            Наутро Потапыч заявил:

            ― Сам тебя до места доведу! Ты девка бедовая. За тобой глаз да глаз нужен! Да и сумки теперь ты одна далеко не унесешь.

            Плечо на любое движение рукой отвечало сильной болью.

― Не шевели ею пока, ― советовал старик. ― Пусть висит плетью. Через пару дней легче станет.

Я уложила с его помощью в сумки высохшую одежду, покоробленные, но сухие коробки с тортами, чай и сигаретные блоки. Потапыч закинул на спину старый рюкзак. В нем он разместил тяжелую хозяйственную сумку с конфетами. Я повесила на левое плечо баул и взялась за ручку сумки-тележки. Старик перехватил ее у меня и вздохнул:

― Иди уж, горемычная …

Мы долго шли по окраине поселка, потом ― по шоссе. Свернули с него, и извилистая луговая тропинка вывела нас к редкому перелеску.

― Ну, все, ― сказал Потапыч. ― Дальше давай одна. За этим вот лесочком ― зона. Тропинка выведет.  А я не пойду. Видеть эти заборы не могу.

Он помог мне надеть на спину рюкзак.

― Я занесу на обратном пути. Спасибо, Потапыч… ― благодарно бормотала я.

Старик поставил передо мной сумку-тележку. Оценивающе смерил меня взглядом.

― Ну, порядок. Дотащишь, здесь недалеко. ― В его блеклых глазах мелькнула улыбка. Он по-отечески погладил меня по голове. ― Удачи тебе!

И пошел обратно. Я долго провожала его взглядом.

Извилистая тропинка безошибочно привела меня к цели. Я миновала перелесок и вышла к белому одноэтажному кирпичному строению. От него в обе стороны тянулся высоченный бетонный забор, увитый сверху спиралями колючей проволоки. Над забором возвышались караульные вышки.

 

Передо мной была исправительно-трудовая колония строгого режима УЦ 267/30-2-30.

Анонсы

  • Рада представить вашему вниманию    первую и вторую части моей книги )

SADTV.RU