ГЛАВА 7

ПОСЛЕДНЕЕ СВИДАНИЕ

В колонию можно было попасть только через дверь в одноэтажном кирпичном строении. Или через железные раздвижные ворота, что находились рядом с ним. Но ворота были закрыты, а в здании меня ждала контрольно-пропускная служба ИТК. Я подошла к двери и остановилась.

Мне нужно было обрести должный настрой. Неизвестно, что меня ожидало. История могла закончиться прямо здесь, на пороге колонии. Охрана меня не пропустит ― и все. На свидание я права не имею, передачи для Отари ― запрещены. «Зачем вы здесь, девушка? Езжайте обратно. Не положено!» Если я буду мямлей, то не смогу обратиться к начальству и попробовать добиться легального свидания с Отари. Тогда придется искать возможность тайно проникнуть за бетонный забор с колючей проволокой. Но в этом случае я даже не знала, с чего начать.

Мне следовало действовать решительно, бороться против формального отношения к моему появлению всеми доступными способами. Протестовать, увещевать, плакать, кричать, умолять… И не сдаваться.

«Главное, чтобы не выставили силой!» ― подумала я. Затем сделала глубокий вдох, резко выдохнула и решительно вошла в здание.

Контрольно-пропускной пункт ИТК был очень похож на обычную заводскую проходную. Небольшое помещение для ожидания, в нем ― стол и пара стульев. Металлический турникет-вертушка, рядом ― комната охраны. За барьером с панелью из оргстекла сидел дежурный офицер. Он пристально осмотрел меня, кинул быстрый взгляд на сумку-тележку и сухо спросил:

― По какому делу?

― На свидание с заключенным, ― так же сухо и твердо ответила я, проглотив приветствие. Судя по поведению дежурного, здороваться здесь было не принято.

― Имя, фамилия заключенного. В каком отряде?

Никогда мне Отари не писал ни про какие отряды. Я так и сказала.

Дежурный фыркнул.

― Паспорт давайте!

Он полистал учетный журнал у себя на столе и снял трубку с телефонного аппарата. Бросил мне:

― Ждите. Присядьте.

Заныло больное плечо. Что ему ответят на том конце провода? Я была как натянутая струна. Бросила сумки возле стульев и ходила от турникета до двери, нервно разминая пальцы на руках. Офицер что-то бубнил в трубку, пару раз заглядывал в мой паспорт.

― Так точно! ― закончил он разговор и вышел из комнаты охраны с листком бумаги и карандашом в руках. Кивнул на сумки: ― Для передачи? Опись вещей и продуктов составляйте.

Я сразу вспомнила прием передач в Бутырской тюрьме. Там я тоже описывала все, что приносила для Отари. Правда, на бланке и шариковой ручкой. Здесь все было проще, по-семейному, так сказать…

Указание дежурного обрадовало меня. Видимо, где-то там, в глубинах ИТК, некто власть имущий решил не прогонять меня сразу, а принять хотя бы посылку для Отари. А ведь мой любимый был наказан: ничего с воли получать не мог! В этом я увидела знак благоволения к собственной персоне и подумала, что теперь одной передачей дело не закончится.

Так оно и вышло.

Я села за стол и стала быстро составлять опись. Где-то громко хлопнула дверь, в коридоре послышались тяжелые шаги и веселый мужской голос:

― Ну, где эта Оля Платонова? Показывай, Соколов!

Дежурный встал за своим стеклянным окном и указал кому-то на меня. За турникетом появился крупный высокий мужчина в офицерской форме, с майорскими звездами на погонах. Он был немолод, его волевое лицо с четко очерченным квадратным подбородком расплывалось в добродушной улыбке.

― Узнаю, узнаю знаменитость пятого отряда! ― подошел он ко мне. ― Красивая, как и на фотографии!.. Отари показывал! ― И представился: ― Начальник отряда майор Костенко.

Я поднялась со стула. Почему знаменитость? Отари писал: его друзья по лагерю восхищаются мной, моей преданностью. Ведь он получал от меня письма каждый день. И фотографии свои я, конечно, ему посылала. Но при чем тут весь отряд?

Майор дружески пожал мне руку:

― Сумки с передачей оставляйте здесь, их досмотрят и заберут. После вечерней поверки ваш Отари все получит. Пойдемте, поговорим!

Я вытащила из рюкзака сумку с конфетами, закинула его вместе с баулом на здоровое плечо и поспешила за майором. Мы прошли по длинному коридору. Стены в нем были увешаны плакатами и старыми стенгазетами. И на тех, и на других красовались крупные лозунги: «Задумайся о своих поступках!», «Совесть есть закон законов!», «Помни: за твое прошлое общество тебя не отвергло, будущее в твоих руках!». Увидела я там и лозунг, который слышала от Потапыча: «На свободу ― с чистой совестью!»

Майор провел меня в пустую комнату с крашеными синими стенами. Посередине стояли два сдвинутых вместе письменных стола и два стула. Мы уселись напротив друг друга так, что столы оказались между нами. Я ощутила дискомфорт: не привыкла беседовать с человеком, находясь от него на расстоянии двух метров. Майор Костенко увидел в моих глазах растерянность и улыбнулся:

― Это комната для коротких свиданий в присутствии сотрудника ИТК. В этих случаях физический контакт заключенного с родственником не допускается. Поэтому такая диспозиция. Привыкайте!

Мне понравилось это слово ― «Привыкайте!». Надежда на свидание с Отари окрепла.

― Как он здесь живет? ― спросила я тихо. ― Я так долго его не видела…

По лицу майора пробежала тень.

― Нормально живет, ― ровным тоном сказал он. ― Не волнуйтесь.

Было ясно, что Отари для начальника отряда ― не подарок, скорее, источник беспокойства. И майор справляется с ним как может. Штрафной изолятор, лишение права получать передачи…

Вряд ли Отари показывал Костенко мою фотографию, подумала я. Доверительные отношения со своим цербером ― не его стиль. Просто вся личная переписка заключенных подвергается цензуре, письма вскрываются. Вот майор и полюбопытствовал…

― Дело сейчас не в нем, а в вас, ― мягко сказал Костенко. ― Я бы пальцем о палец не ударил, чтобы принять передачу для Отари, если бы на вашем месте был кто-то другой.

― Почему?

Начальник отряда удивленно усмехнулся:

― А вы ничего не знаете? Он вам не писал? Да о вашей любви к Отари легенды ходят! Целых два года он каждый день письма от любимой женщины получает! Такого никогда не было!

― Ну и что? ― не поняла я причин ажиотажа вокруг моих посланий. ― Пусть не каждый день, но пишут же другим? Ведь ждут их, любят?

Костенко задумался:

― Любят?.. ― Он с сомнением покачал головой. ― Жизнь ― сложная штука. Зэков трудно любить. Тем более таких, на строгом режиме…

«Что он имеет в виду?» ― подумала я. В ушах зазвучал хриплый голос Потапыча:

― Он свою воровскую жизнь ни на что не променяет. Не видать тебе с ним счастья...

Костенко как бы растолковал эти слова:

― Здесь отбывают наказание осужденные за особо тяжкие преступления, рецидивисты. Многие из них имеют весьма искаженные представления о жизни и человеческих отношениях. С ними женщинам трудно.

«Может, оно и так! ― подумала я. ― Только мой Отари совсем другой! Хоть и рецидивист. Мне легко его любить!»

― Жены или подруги перестают их ждать, бросают, ― продолжал тем временем Костенко. ― И очень часто, скажу я вам. Здесь сплошь и рядом ― разбитые сердца и утрата веры в личное счастье… А тут вы! ― Он встал и энергично прошелся по комнате. ― Да они молятся на вас! Подарили Отари большой фибровый чемодан. Не знаю уж, как достали. У нас не положено, но я разрешил… Он в этот чемодан ваши письма складывает, под кроватью его хранит. И что вы думаете? Зэки даже из других отрядов смотреть на это приходят! ― Майор снова сел за стол и с воодушевлением сказал: ― Когда они видят стопки ваших писем… Понимаете, что происходит? Они начинают верить, что и у них может быть такое же счастье, как у Отари! Надо только поскорее выйти отсюда!

Я воодушевилась вслед за ним и засмеялась:

― Ну, конечно, может быть такое счастье! «Есть женщины в русских селеньях…»!

― Вот! ― вытянул он указательный палец в мою сторону. ― А это очень хорошо на людях сказывается! Им уже не наплевать на свою жизнь, они думают о будущем! Поэтому ― меньше конфликтов между собой и с администрацией, меньше нарушений трудовой дисциплины. В отряде порядок. И все это благодаря Ольге Платоновой! ― широко улыбаясь, заключил Костенко.

«Так вот что мы с Отари натворили! ― изумленно думала я. ― Зэкам ― свет в окошке, начальству ― порядок в отряде!»

Я развеселилась и тихо пропела:

All you need is love… ― А в ответ на непонимающий взгляд майора пояснила: ― Группа «Битлз» поет: «Все, что тебе нужно, это любовь». В точку, получается! Даже в колонии!

― В общем, Ольга, ― приосанился и принял шутливо-серьезное выражение лица Костенко, ― от имени администрации колонии и от себя лично выражаю вам благодарность!

Я подумала: «Самое время просить о свидании! Лучшего момента не будет!» Мне было известно, что майор мог разрешить нам с Отари прожить вместе двое-трое суток в специально оборудованном жилом помещении. Такие есть в каждой колонии. В них проводятся так называемые долгосрочные свидания. Вот что было пределом моих мечтаний!

― Дайте мне увидеть его! ― выпалила я. ― Побыть с ним наедине! Хотя бы сутки!

И сразу же натолкнулась на прямой взгляд-отказ.

― Это невозможно, ― жестко сказал Костенко. ― При всем моем расположении к вам. Вы понимаете почему. Нарушать закон я не имею права. Да и начальник колонии не утвердит моего решения!

― В виде исключения, товарищ майор! ― умоляющим тоном выкрикнула я.

У него уже был заготовлен ответ на мои мольбы. Он лукаво посмотрел на меня:

― А ведь я не случайно вас сюда привел, Оля. Как только узнал, что вы приехали, сразу решил: так и быть! Пойду ради вас на должностное преступление!

Майор сделал интригующую паузу. Мое сердце учащенно забилось. Я смотрела на него во все глаза. Костенко продолжил:

― Можете поговорить здесь с Отари в присутствии сотрудника администрации. Даю вам полчаса!

Я подскочила от радости на стуле. Любимый придет сюда! И тут меня пронзило предчувствие: все у нас с Отари получится! Не напрасно я проделала такой долгий и трудный путь! Не знаю как, но то, о чем я думала весь год, случится. Мы будем вместе, в объятиях друг друга! И попробуем зачать ребенка. Не здесь, конечно, не в этой комнате. И тем более не в присутствии какого-то там сотрудника! Но это будет!

― Сегодня воскресенье, все осужденные находятся на территории колонии. Сейчас вашего Отари приведут, я распоряжусь, ― сказал майор Костенко и встал. ― Ну, Оля, пора прощаться. Любите своего суженого. ― И, направляясь к двери, тихо вздохнул: ― Глядишь, исправится...

Мне не понравились его последние слова. Они были небрежными. Похоже, начальник отряда говорил их уже не мне, а себе. Но это дела не меняло. Я поняла: в моего любимого он не верит.

 

***

            Я долго ждала прихода Отари. Гуляла по комнате, смотрела в окно. Оно выходило на перелесок и разбитую машинами бетонку. Дорога тянулась от ворот колонии вдоль забора, потом огибала перелесок и через дикий луг устремлялась к далекой строительной площадке. Я различила на ней неровные силуэты недостроенных малоэтажных домов и стрелу подъемного крана.

            Отари все не было. Я потерла ушибленное плечо, вытянула на столе левую руку, положила на нее голову… и уснула. Приключения прошедших в Приморье двух суток, ночевка на обочине шоссе и бессонница в доме Потапыча сделали свое дело.

            ― Оля! ― разбудил меня крик Отари. Я вскинула голову, разлепила глаза и увидела его! Он стоял в дверях ― руки за спиной, худой, осунувшийся, в черной робе с белой прямоугольной нашивкой на груди ― и в глазах его полыхало пламя. Казалось, он сейчас бросится ко мне и с бешеной силой опрокинет столы, что были между нами. Но он не двигался с места. Его крепко держал за локоть молодой офицер с пустым, как чистый лист бумаги, лицом.

Я вскочила ― стул грохнулся на пол ― и кинулась к Отари. Родной, любимый, мой! Прижалась к нему, обняла изо всех сил. Правое плечо пронзила резкая боль, но я тут же забыла о ней. Отари вырвал у офицера руку, обхватил меня за плечи и стал покрывать поцелуями мое лицо.

― Отставить! Не положено!

Офицер разорвал наши объятия, втиснулся между нами и оттолкнул Отари к двери.

― Сейчас обратно пойдешь! ― На пустом лице появилась гневная гримаса.

Мой любимый не обращал на него внимания, жадно смотрел на меня. По его щекам текли слезы. Он плакал!

― Оля! Как ты приехала, зачем? ― быстро заговорил он. ― Ты одна добиралась?

Я молча кивнула.

― О, гхмерто чемо!! ― выкрикнул он по-грузински «О, Боже мой!» и вскинул сжатые кулаки к лицу: ― Такой опасный путь! Я не хотел! Не звал тебя! Страшно подумать, что с тобой могло случиться! ― И тут же стал говорить о другом: ― Люблю тебя! Жить без тебя не могу! Так ждал!! ― И снова перескочил на тему дороги: ― Как ты поедешь обратно? Я буду волноваться!!

Он был вне себя.

― Люблю, Оля!!

Офицер раздраженно обернулся ко мне:

― Сядьте оба на стулья! Марш! У вас полчаса! Время свидания пошло!

Мы сели напротив друг друга. Нас разделяли сдвинутые столы. Я протянула Отари носовой платок:

― Вытри слезы, милый! Все будет хорошо!

Офицер встал у него за спиной, как столб, и бесстрастно уставился поверх моей головы в окно. Стало понятно, что он намерен пребывать в таком положении все полчаса свидания. Ни одно слово не минует его ушей! Как же поговорить с Отари о возможности нашей тайной встречи?

Он немного успокоился и стал горячо рассказывать мне:

― Вчера получил твое письмо! Как ты сдавала экзамен по латыни! А сегодня перечитываю, и вдруг говорят: «Оля твоя приехала!» Я чуть с ума не сошел! Гляжу на твой почерк и не понимаю: ты же в Москве! А мне ― «Здесь она!».

Я счастливо засмеялась:

― На Ту-154 свою весточку догнала!

Отари опять озаботился:

― На самолете летела? Расскажи!

Я стала описывать ему свое путешествие. О злоключениях на шоссе и в Славянке умолчала. Потом Отари задавал один вопрос за другим: о моей учебе, о работе, «Как Николай Харитонович себя чувствует? Как мама?». И жадно слушал ответы. Я удивлялась: он же все это знал из моих писем! Но потом поняла: ему нужно было слышать меня, видеть, идти со мной по улицам Москвы, прожить вот так, вместе, глаза в глаза и ― мысленно― рука в руке, хотя бы эти полчаса! Милый мой! Я потянулась к нему через столы, он вскочил. Офицер глухо рявкнул:

― Сидеть! Физический контакт запрещен!

И снова мы говорили, и снова Отари ласкал меня взглядом. Минуты свидания истекали. Офицер посмотрел на часы:

― Осталось пять минут! Заканчивайте!

Я опомнилась: нужно немедленно что-то придумать и дать знать Отари о моей готовности к следующей встрече! Может быть, он что-нибудь придумает?!

― Помнишь, я лежала в больнице?

Отари знал из моих писем только о том, что у меня были нарушения «по женской части», но врачи их устранили.

― Помню! ― с тревогой ответил он. ― Что-то опять не так?

― Наоборот! Все отлично. ― Я пристально, со значением посмотрела ему в глаза. Он должен был уловить подтекст моих следующих слов. ― Милый, я хочу, чтобы ты стал отцом моего ребенка…

Он все понял. И, к моему удивлению, нисколько не растерялся. Ласково улыбнулся, на мгновение успокаивающе прикрыл глаза.

Значит, у него был план! Он знал, как нам встретиться снова, наедине!

― Свидание окончено! ― объявил безликий офицер. И скомандовал Отари: ― Встать! Руки за спину! На выход!

Отари поднялся со стула и четко сказал мне по-грузински:

― Мойцадэ КПП стан! (Подожди у КПП!)

Я ответила ему сияющим взглядом:

― Каргад! (Хорошо!)

 

***

            Покинув колонию, я отошла от здания контрольно-пропускной службы к перелеску. Меня охватило волнение. Кого мне ждать и что скажет посланец Отари? Когда появится? Я подумала, что ожидание может оказаться долгим. Тогда нечего торчать перед окнами КПП. Девушка, разгуливающая возле зоны, это ненормально. Доложат дежурному офицеру, тот меня узнает и опять майора Костенко вызовет. Объясняйся тогда!

            Я засунула пустой рюкзак в баул и вскинула его на плечо. Как легко мне теперь было без тяжелой и громоздкой поклажи! Да и правая рука, кажется, могла теперь двигаться более или менее свободно. «Обняла Отари, и все прошло! ― мелькнула мысль. ― All you need is love…»

Я деловито зашагала в сторону бетонки, что тянулась от ворот колонии и огибала перелесок. А когда вышла на нее, убедилась: из окон здания меня никто видеть не может. Но и здесь я чувствовала себя неуютно. Видела, что на меня пялится солдат с ближайшей караульной вышки. Возможно, служивый не мог отвести глаз от девичьей фигурки в стильном комбинезоне. А может, его тревожило мое длительное присутствие возле охраняемого объекта… Интересно, думала я, на караульных вышках есть телефоны? Если да, позвонит на КПП ― и конец моим планам!

К счастью, посланец Отари появился довольно быстро. Хлопнула дверь в здание, и я увидела возле нее невысокую фигуру военного. Издалека я не могла разглядеть его лица. Он осмотрелся, нашел меня взглядом и несколько раз махнул в сторону перелеска: иди, мол, туда. Я охотно скрылась от глаз караульного под кронами деревьев и стала ждать. Через несколько минут сбоку раздался гортанный голос с южным акцентом:

― Оля, я здесь!

Я обернулась. Ко мне подходил низенький и неказистый молодой кавказец в военной форме. Судя по погонам, он был из прапорщиков. Китель на его субтильной фигуре сидел мешковато. Фуражка ― наверное, размера на два больше, чем нужно, ― сползала на лоб.

Он имел явно армянскую внешность. Смуглое лицо, толстые губы, нос сливой, правда, небольшой, и густые черные брови. У него были добрые карие глаза ― круглые, выпуклые и блестящие. Он открыто и слегка смущенно улыбался.

― Я Хачик. Отари попросил помочь, так что… Он развел руками, как бы говоря: вот, пришел, располагай мною!

Я почему-то сразу прониклась к нему доверием. И вспомнила, как однажды Отари в сердцах рассуждал:

― Нас, кавказцев, в Москве хачиками называют. Оскорбить хотят! А «хач» с армянского на русский ― это крест, армяне же христианской веры… У меня друг был в тюрьме, армянин. Так он говорил: Хачик ― это ласковое Хачатур, «рожденный крестом». Красивое имя, да? Так что хорошее это слово ― хачик! Крестик, значит…

― Ах, да, совсем забыл! ― спохватился мой новый знакомый, захлопал руками по карманам кителя и протянул мне смятый листок бумаги. ― На, прочти сначала! ― На листке торопливым почерком Отари было написано: «Оля, верь Хачику, это мой друг. Он поможет».

― Друг? ― спросила я, возвращая записку. ― Странно. Он сидит, ты его охраняешь. Как же вы с Отари дружите?

― А, ты об этом! ― Хачик указал на свои погоны. ― Какая охрана! Я по хозяйственной части. А в чужом краю кавказцы друг другу всегда помогают. Заодно держатся! ― Он говорил с напором, при этом комично двигал сливообразным носом и рассекал перед собой воздух раскрытой ладонью. ― Я армянин, он грузин. Я прапорщик, он ― зэк. Я на складе работаю, он ― в строительной зоне. Ну и что? Нет между нами разницы! Мы друзья! Я Отари очень уважаю. Если он попросил помочь ― сделаю!

Его темпераментная речь произвела на меня сильное впечатление. Но тут козырек фуражки съехал Хачику на глаза. Я чуть не прыснула. Он быстро сдвинул головной убор на затылок и проворчал:

― Второй месяц не могут фуражку по размеру выдать!

«Бог мой, что он может сделать? ― с сомнением подумала я. ― Такой маленький и смешной, к тому же всего лишь прапорщик…» Я доверяла другу Отари, но он не походил на человека, который способен совершать сильные поступки.

― Спасибо тебе, Хачик, ― со вздохом сказала я. ― Но ведь ты знаешь, нам с Отари нужно встретиться, а как это…

― Знаю, ― решительно прервал он меня. ― Завтра утром встретитесь! А сегодня готовиться надо. Ночью выходим. Сейчас пойдем ко мне домой, отдохнешь, поешь. Потом ― в поселок, веревки добывать… Давай сумку! Я понесу!

Он взял у меня баул и потянул за руку в глубь перелеска. Я с ошарашенным видом последовала за ним. Что он такое сказал?.. Ночью? Выходим? Куда?! К чему нам нужно готовиться? И какие, черт возьми, веревки из поселка?!

Я ничего не понимала. Но оценила: уверенности Хачику было не занимать. Похоже, он хорошо знал, что собирается делать.

Друг Отари вывел меня из перелеска на знакомую луговую тропинку: мы с Потапычем шли по ней утром. Теперь я могла уверенно сориентироваться. Так, прямо по ходу, в двух километрах, ― поселок. За спиной ― колония. Еще дальше за ней ― та стройплощадка, к которой ведет бетонка. Я почувствовала себя увереннее и потребовала:

― Хачик, рассказывай, что вы с Отари задумали! Но прежде скажи: куда ты меня ведешь?

Он шел впереди и ответил, не оборачиваясь:

― В военный городок. В нем все сотрудники колонии живут. Там у меня служебная квартира.

― А далеко этот городок?

― Нет. Рядом с поселком. ― Он вдруг остановился и строго сдвинул густые черные брови: ― Слушай, сейчас сама все увидишь! Потерпи немного!

― А куда мы ночью собираемся идти? ― не отставала я.

― В стройзону. Ты на дороге стояла, меня ждала. Вот по ней и пойдем.

Я поняла, о какой стройзоне он говорит. И сразу торопливо спросила:

― А зачем?

Он возмущенно сверкнул на меня глазами:

― Оля! Ты кушать хочешь? Душ принять хочешь? У нас котельная как часы работает, горячая вода всегда есть! Пойдем, а? Дома все за обедом тебе расскажу!

И снова зашагал впереди меня по тропинке. Я тихо засмеялась. Он был дельный малый, этот маленький невзрачный прапорщик! И забавный!

 

***

Хачик жил в длинной панельной трехэтажке. Из окон его квартиры был виден лес, за ним, вдалеке, можно было различить островерхие крыши караульных вышек ИТК. Обстановка в единственной комнате его жилища была спартанской. Узкая кушетка, старая этажерка, тумбочка, громоздкий платяной шкаф… Зато в доме царили чистота и порядок. А его хозяин был по-кавказски гостеприимен и предупредителен.

― Сейчас на стол накрою, обедать будем! ― сразу заявил он, как только мы переступили порог его жилища. ― Ванная там! Вот полотенце свежее! А спать на моей кушетке будешь. ― Он бегал по комнате, открывал дверцы шкафа, сунул мне в руки полотенце, кинул на кушетку комплект чистого постельного белья. ― Я себе на кухне постелю, на полу. Правда, спать нам сегодня не придется… Ладно, устраивайся!

И поспешил в кухню.

Я с наслаждением встала под горячий душ. А когда вышла на кухню, Хачик уже ставил на стол тарелку с дымящейся наваристой ухой. На сковороде жарились плоские тушки камбалы.

― Вот это да! Рыбный обед! ― восхитилась я. ― Ты что, умеешь варить уху?

Никогда не слышала, чтобы армяне такое делали.

― Нет! ― засмеялся он. ― Подруга моя вчера приготовила. Она в поселке живет, а здесь мою холостяцкую жизнь налаживает!..

 «Да он неказистый только с виду! ― подумала я. ― А, оказывается, парень не промах, умеет обустроиться!»

― Летом в Славянке свежей рыбы полным-полно, она и покупает! ― оживленно рассказывал Хачик. ― Рыбаки сейчас в бухте красноперку и камбалу прямо с берега на спиннинг ловят! ― Он поставил сковороду с пахучей жареной камбалой на стол. ― Ешь, а я пока расскажу, что нам с тобой сделать надо. Потом отдохнешь, поспишь, может.

За стол он садиться не стал, встал у окна.

― А ты есть не будешь?

Он отмахнулся:

― Потом!

И вдруг я поняла, почему Хачик торопил меня в дороге. Не потому, что был голоден или не любил говорить о важных вещах на ходу. Он просто хотел как можно скорее предоставить мне пищу и кров, поместить меня в мало-мальски комфортные условия. Отари рассказал ему о том, какой длинный путь я проделала, и вот… Его армянский друг поспешил окружить меня заботой!

― Сегодня, хоть и воскресенье, к вечеру Отари отправят в строительную зону, ― деловито стал излагать Хачик. ― Цемент привезут, разгружать надо. Там на стройплощадке стоит бытовка. Отари оставит ключ от нее под порогом. Ночью мы с тобой проникнем в зону, откроем бытовку, и ты в ней спрячешься.

Моя рука с ложкой замерла над тарелкой. Я тут же забыла о еде.

― Не бойся, охрана в нее никогда не заходит. Утром зэков приведут на работу, и Отари к тебе придет. Целый день будете вместе! ― Хачик широко улыбнулся, озорно подвигал густыми бровями, но тут же принял серьезное выражение лица. ― Вас никто не потревожит. В отряде Отари уважают. А тебя вообще боготворят, знаешь? ― С любопытством уставился он на меня своими выпуклыми блестящими глазами.

― Слыхала, ― сдержанно ответила я.

― Ну вот! Зэки около этой бытовки еще и на шухере встанут! Так что будет вам долгосрочное свидание!

Я подумала и спросила:

― А почему ты сказал «проникнем»? Эта стройплощадка охраняется?

― В этом все и дело! ― Хачик заметил, что к ухе я еще не притрагивалась, и прикрикнул: ― Ну-ка, кушай! А то колючку не перепрыгнешь!

― Что-о-о? ― возмущенно протянула я. ― Почему это мне прыгать придется?! Да еще через колючку!

― Съешь обед ― расскажу! ― пообещал хлебосольный хозяин. И требовательно уставился на меня.

Подруга Хачика оказалась великой мастерицей в деле приготовления рыбных блюд. Я опустошила свою тарелку ухи в один присест. Даже о прыжке через колючую проволоку забыла. А когда принялась за камбалу, не смогла от нее оторваться, пока не съела все до кусочка.

Хачик удовлетворенно хмыкнул и снова заговорил:

― Так вот. Эта стройплощадка ― будущая промзона. Зэки в ней что-то производить будут. А сейчас они мастерские там строят, ангары, склады. Ну и, сама понимаешь, первым делом им приказали обнести эту стройку бетонной оградой с колючей проволокой. Есть там и контрольно-следовая полоса, и пропускной пункт. Все, как в колонии, только без караульных вышек. Ночью там никакой охраны нет. Лишь полуслепая бабка Евдокия на КПП сидит. Я ее знаю. Она, кстати, раньше надзирательницей в женской колонии работала…

― Мы с тобой мимо нее проберемся, да? ― с надеждой спросила я. ― А зачем тогда через колючку прыгать? И про веревки ты какие-то говорил…

― Мимо бабки мы проползем на четвереньках через турникет, как миленькие! ― бодро сказал Хачик. ― Она и глазом не моргнет! ― И упавшим голосом добавил: ― Но только на выход. На вход вертушка заблокирована. Зэков через ворота туда и обратно водят. Им КПП ни к чему. Ну и турникет, пока производства нет, получается, не нужен. Его для бабки разблокировали в одну сторону. Чтобы ворота для нее не открывать, когда она с дежурства по утрам уходит.

― А входить-то мы как будем?

 ― Подожди! ― отмахнулся Хачик. ― Дай мысль завершить!.. Выберемся мы с зоны легко. Я уйду сразу, как только в бытовку тебя проведу. А ты ― на следующую ночь. Побудешь с Отари весь день, а когда зэков увезут, зона опять пустая останется. Подождешь в бытовке до темноты и проползешь мимо бабки. Ясно?

― Ясно, конечно, ― сказала я, внимательно глядя на него. Он оттягивал момент, когда нужно будет описывать, как мы попадем в зону. И я его понимала! Из его речей получалось, что нам нужно через ограждение перелезать! Через бетонный забор высотой не меньше четырех метров! Да еще со спиралью колючей проволоки сверху!

Наверно, я сказала это вслух, потому что Хачик ответил:

― Нет там спирали. Но с внутренней стороны козырьковая колючка установлена.

― Это еще что такое?!

Хачик с досадой крякнул и стал мерить свою крошечную кухоньку широкими шагами. Два шага от окна к двери, два ― обратно. Потом неохотно стал разъяснять:

― Ну, может, видела где-нибудь?.. На столбах забора ― кронштейны буквой Г, а на них натянуты несколько рядов колючей проволоки. Получается защитный козырек над контрольно-следовой полосой. Он метра полтора шириной. Его перепрыгнуть надо.

― С забора? ― уточнила я.

― Ну да, откуда еще? ― пожал узкими плечами Хачик. ― Сможешь с места на полтора метра прыгнуть?

«Сумасшедший дом!» ― подумала я. И ответила:

― Нет проблем. А контрольно-следовая полоса ― это что такое?

― КСП? ― переспросил Хачик. ― Это… В общем, около забора по всему периметру земля вспахана. Если кто пройдет по такой полосе, оставит следы. Обнаружит их контролер ― и поднимает тревогу: «Нарушение периметра запретной зоны!» ― Он помолчал, потом спокойно выдал: ― Она широкая, ее нам не перепрыгнуть.

Отлично! Если я после неудачного прыжка с забора не повисну на козырьке из колючей проволоки, то обязательно оставлю следы на контрольно-следовой полосе! Утром охрана их обнаружит, начнет искать нарушителя и найдет меня в бытовке!

Я не стала высказывать свои соображения. Просто спросила:

― И что делать?

― А ничего, ― легкомысленно ответил Хачик. ― Это в колонии контролеры три раза в день КСП проверяют. А в стройзоне охрана на нее внимания не обращает. Там все проще.

― Да откуда ты все знаешь?!

― Оля, ― осуждающе посмотрел на меня Хачик. ― Я здесь в роте охраны два года служил! И пятый год на складе работаю!

― Ладно, принимается… ― не очень уверенно сказала я. ― А как мы на четырехметровый забор залезем?

― По веревке, конечно. На заборный столб закинем и вскарабкаемся!

Так вот почему Хачик говорил о веревках! Я задумалась. На уроках физкультуры в школе у меня вроде неплохо получалось лазить вверх по канату. Должна справиться. Хорошо, если на заборе выступы найдутся, чтобы ногами на них опираться… Но почему Хачик собирается веревки добывать в поселке?

― Альпинистского снаряжения ты, конечно, не держишь! ― пошутила я. ― Покупать надо?

― Не получится! ― сердито вскрикнул Хачик. ― Воскресенье! Магазин промтоваров не работает! Придется в поселок идти и бельевые веревки во дворах срезать! Нам много нужно, метров тридцать. Свяжем, вдвое-втрое сложим, чтобы прочно было. Петлю на конце сделаем, как лассо на столб закинем ― и готово!

«Так, еще один сюрприз! ― обескуражено подумала я. ― Веревки в поселке воровать! Да это ни в какие ворота не лезет!»

Я вдруг осознала дикий абсурд предприятия, придуманного Отари с Хачиком. Все начнется с мелкого бытового воровства. Это раз. Потом глубокой ночью я буду висеть на веревке, взбираясь на плоскую бетонную громадину, и прыгать через колючую проволоку. Это два. Весь день я проведу в бытовке, окруженной зэками и солдатами. При этом в любую минуту охранники могут обнаружить мои следы на КСП и начать искать нарушителя. Это три. А следующей ночью я на четвереньках проползу через турникет, буду долго бежать по бетонке, а потом в кромешной тьме пробираться через перелесок к военному городку…

― Ты меня встретишь, когда я выберусь оттуда? ― жалобно спросила я.

 Хачик встрепенулся, сверкнул глазами:

― Я Отари дал слово, что с тобой все будет в порядке! С вечера у КПП встану! Засветло приду!

«Все это ― чистой воды безумие!» ― пришла унылая мысль.

«А что ты хотела? ― спросила я себя. ― Ты ехала сюда и прекрасно знала, что свидания с Отари тебе не дадут! Знала, что если хочешь его обнять, придется нарушать запреты! Рисковать! Совершать безумные поступки! И ради своей любви ты была готова их совершать! Так радуйся, что имеешь такую возможность! Действуй!»

― Время еще есть, Оля, отдохни пока, ― ласково улыбнулся Хачик. ― А через часик в Славянку отправимся.

― Не хочу отдыхать! ― Я встала из-за стола. ― Пойдем веревки резать!

 

***

Ближе к ночи мы были полностью готовы к штурму строительной зоны. Я в преддверии свидания с Отари почистила комбинезон, причесалась, накрасилась ― словом, была при полном параде! Хачик закончил мастерить крепкий аркан из связанных концами и сложенных втрое бельевых веревок.

Воровской рейд по дворам Славянки прошел успешно. В течение дня над поселком висели тяжелые черные тучи, так что никто из хозяек сушить на улице белье не собирался. Свободных веревок, натянутых между столбами и заборами, в поселке было хоть отбавляй! Мы делали вид, что неторопливо прогуливаемся, и поглядывали по сторонам. У Хачика на плече висел рюкзак Потапыча. Убедившись, что вокруг никого нет, он с заговорщическим видом шептал:

― Работаем!

Друг Отари доставал из-за пояса штык-нож от автомата Калашникова и нервически озирался по сторонам. В такие моменты он становился очень похожим на пирата из фильма «Айболит-66» в исполнении Фрунзика Мктрчяна. Я бы смеялась, но было некогда. Хачик отсекал один конец висящей веревки. Я подхватывала ее и начинала быстро наматывать на руку. А в это время он шел к другому концу. Пока срезал веревку, я успевала встать у него за спиной с готовым мотком. Он забирал его у меня и прятал в рюкзак. Весь процесс занимал несколько секунд. После этого мы спешно скрывались с места преступления.

Если кто из жильцов окрестных домов и видел из окна наше хулиганство, просто не успевал отреагировать. Возмущенных окриков мы не слышали.

И вот теперь у нас было «лассо». Хачик закинул его на плечо и встал в дверях комнаты.

― Пора, Оля!

Он выглядел беспечным. Но я вдруг подумала: если что-то пойдет не так и нас задержат в стройзоне… В этом случае Хачику грозит военный трибунал. Я-то наверняка отделаюсь штрафом, а вот он сильно рискует.

― Хачик, тебе не страшно? Что с тобой будет, если мы попадемся?

Он ответил просто:

― Ты знаешь, что такое мужская дружба? У нас на Кавказе знают!.. О каком страхе ты говоришь?!

Славянку обняла ночная мгла. На небе, затянутом тучами, не было видно ни луны, ни звезд. Пахло мокрой травой и морем. Сырая духота предвещала дождь.

В темноте мы потеряли тропинку, ведущую к колонии. Но вышли на свет прожекторов, установленных на караульных вышках. Когда же зашагали по бетонке, нас снова поглотила тьма. Я не видела, куда ступаю. Через некоторое время далеко впереди замаячило желтое пятнышко светящегося окна.

― Бабушка Евдокия ― на посту… ― пробормотал Хачик. ― Постараемся ее не тревожить, пусть спит…

Через полчаса мы достигли стройзоны и пошли вдоль ее высоченной бетонной стены прочь от КПП. Я с неудовольствием заметила, что ни на заборе, ни на столбах нет никаких технических выемок, выступов или скоб. При подъеме по веревке опоры для ног не найти. Хачик начал считать шаги.

― Метров через двести залезать нужно, ― объяснил он. ― Тогда как раз напротив бытовки спрыгнем. Она рядом с КСП стоит, наши следы кое-как от охраны закроет. ― Он остановился. ― Здесь! Смотри, как удобно!

Хачик указывал на толстый кол с фанерной табличкой, вбитый в землю возле заборного столба. Крупная красная надпись на табличке гласила: «Запретная зона! Проход запрещен!». Хачик ухватился за кол, потянул на себя, тот не шелохнулся.

― Надежно вкопан! Пару раз перехватишь руками по веревке и встанешь на фанерку! А я сверху тебя за руку вытяну!

Он размотал «лассо» и ловко заарканил заборный столб. Затянул петлю на опоре, подергал конец самодельного каната и не мешкая полез вверх. Бельевая веревка, сложенная даже втрое, была слишком тонка, чтобы можно было обхватить ее ногами. Хачик легко передвигался, подтягиваясь на руках. Я так никогда не пробовала делать. На уроках физкультуры толстый спортивный канат давал возможность помогать себе ногами. А тут… Смогу ли?

Хачик оседлал забор и шепотом крикнул:

― Давай! Не бойся!

Я подпрыгнула, уцепилась за веревку и повисла над землей. Силы рук едва хватало, чтобы не заскользить вниз. Правое плечо сильно заныло, но боль была терпимой. Я изо всех сил подтянулась обеими руками. Было неимоверно трудно, но получилось. Правая рука захватила веревку выше. К ней подоспела левая… Я начала задыхаться от перенапряжения. И снова через силу подтянулась…

― На табличку! ― услышала я голос Хачика. Нашла ногами фанерку на колу и встала, держась за веревку и опираясь о забор.

― Руку давай!

Я потянулась вверх, табличка перекосилась, нога с нее соскользнула. Но Хачик уже крепко держал меня за правую руку и тащил вверх. Он лежал на животе, сжав бетонную плиту ограждения ногами, и сипел от натуги:

― Еще немного…

Я ухватилась левой рукой за край забора.

― Хватайся теперь правой, я тебя за плечи вытяну! Так… Ногу забрасывай! Отлично!

Я, как и Хачик, оседлала забор, оперлась руками о плиту. И все никак не могла отдышаться. Сердце колотилось, тело дрожало. Хачик смотрел на меня с тревогой.

― Не свалишься?

― Все нормально. ― Я понемногу приходила в себя. ― Дальше что?

А дальше пошел сильный дождь. Точнее, тропический ливень! Вода с неба хлынула неожиданно. Не было предупредительных громовых раскатов, редких капель или шуршания мелкого дождичка. Просто кто-то наверху молча включил гигантский душ ― и все. Разверзлись хляби небесные…

Волосы и одежда мгновенно намокли. По лицу текла вода. «Плакал мой макияж!» ― подумала я и с тоской посмотрела на стройзону. Ее закрывала непроглядная дождливая тьма. В ней можно было различить только приземистую коробку бытовки. Она стояла совсем недалеко от забора.

Я опустила взгляд. Моя левая нога висела над землей со стороны стройзоны между бетонной плитой ограждения и козырьком из колючей проволоки. Козырек крепился на кронштейнах по отношению к бетонной стене строго перпендикулярно. Он был такой ширины, что у меня захватило дух: «Как можно это перепрыгнуть?!» Сквозь ряды колючей проволоки я увидела внизу ровные борозды вспаханной земли. Контрольно-следовая полоса тянулась вдоль забора и простиралась от него метров на пять.

Хачик снял со столба петлю аркана и теперь сноровисто наматывал веревку на руку. Он спешил.

― Надо же, дождь! Скорей в бытовку, там обсушишься!

Он определенно жил последние двенадцать часов только заботами о девушке своего друга!

― Прыгаем? ― мужественно прокричала я сквозь шум дождя.

― Давай! ― Хачик поднялся на ноги. Моток веревки полетел за контрольно-следовую полосу и упал возле бытовки. ― Вставай, Оля, только не поскользнись! Помочь?..

Плита забора имела такую толщину, что на ней можно было стоять довольно уверенно. Я поднялась на дрожащих ногах. Мокрая земля лежала далеко внизу. При взгляде на нее я покачнулась и с трудом сохранила равновесие. Меня окатило волной ледяного страха. «Заканчивай это быстрей! ― обозлилась я на себя. ― Прыгай скорее!»

― Делай, как я! ― крикнул Хачик.

Он присел, отвел руки назад и резко выпрыгнул высоко вверх. Пролетел дугой над колючим козырьком и эффектно приземлился на корточки посреди контрольно-следовой полосы.

«Ну да, ― подумала я, ― конечно… Он мужчина, служил, прапорщик! А я ― слабая девушка…» Но уже пружинила ногами, готовясь к прыжку.

― Давай, Оля! ― замахал мне снизу Хачик.

Я что было сил оттолкнулась от бетонной плиты. В прыжке восприятие мое изменилось. Мне казалось, что все происходит, как в замедленной съемке. Я не летела, а плыла по воздуху. Вот подо мной ушли назад первые несколько рядов колючей проволоки… Я неторопливо посчитала, сколько их осталось впереди. Еще десять. Капли дождя стекали с ржавых проволочных шипов… Вот ушли назад следующие пять рядов. Еще три… Я начала падать. Земля двинулась снизу мне навстречу. А вместе с ней ― колючки крайней проволоки козырька. Я дернулась, подалась корпусом вперед и вбок. И увидела: один, самый длинный из всех, острый проволочный отросток деликатно цепляет меня за левую штанину комбинезона и с треском разрывает ее от щиколотки до самого бедра…

Время потекло прежним темпом. Я врезалась ногами в рыхлую мокрую землю КСП. Всем телом ощутила сильный болезненный толчок и завалилась набок. Хачик бросился ко мне, помог подняться:

― Ты как?!

Я прислушалась к себе.

― Вроде все на месте… ― И вспомнила треск разрываемой материи. Выставила левую ногу вперед. На ней свободно болталась разорванная снизу доверху штанина. Хачик присел, деловито осмотрел ногу. Что удивительно, она была цела, ни царапинки.

― Все хорошо, ― облегченно вздохнул друг Отари, глядя на меня снизу вверх. Дождь лил ему в лицо, а он радостно улыбался. ― Перепрыгнула! Молодец! Пойдем!

Я кое-как счистила ладонями грязь с комбинезона и двинулась за ним. На краю контрольно-следовой полосы оглянулась. Посреди нее выделялась глубокая рытвина, что осталась после моего падения. Борозды вспаханной земли пересекались красноречивыми цепочками наших следов. «Завтра днем это безобразие будет видно всем, кто не поленится взглянуть на КСП!» ― подумала я. И решила об этом забыть.

Бытовка представляла собой низенький бревенчатый сарай с плоской крышей. Хачик подошел к нему, потрогал на двери огромный висячий замок.

― Сюда электричество подведено, обогреватель есть! ― весело сказал он. ― С комфортом, в тепле устроишься! ― И зашарил рукой под брусом, над которым висела дверь. Через минуту неуверенно сказал: ― Не нахожу что-то… ― Встал на колени в грязь и глубже просунул руку под бытовку…

Я стояла рядом, дрожа от холода, обхватив плечи руками. Вода лила за шиворот, по спине стекали струйки воды. Хачик долго водил рукой по земле и наконец поднялся с вытянутым лицом:

― Нет ключа…

― Хачик, дорогой!.. ― пролепетала я. ― Ну, посмотри еще, вокруг поищи… Не мог же Отари ключа не оставить!

― Да не мог, конечно! ― Хачик присел и стал ощупывать землю около входа в сарай, потом обшарил ее вдоль нижнего венца от угла до угла.

Ключа нигде не было.

― Может, через окно полезем?

Хачик скрылся за углом бытовки, появился снова:

― Оно слишком маленькое. Да и стекло разбивать нельзя. Охрана увидит ― начнет разбираться.

― А без ключа открыть не сможешь? ― уже ни на что не надеясь, спросила я.

― Нет. Я не по этой части, ― сказал Хачик и с озадаченным видом полез в карман кителя. Достал ключи от квартиры. Примерил к висячему замку. Это был бесполезный жест отчаяния. Ключи, конечно, не подошли…

Хачик повернулся ко мне с выражением крайней решимости на лице:

― Пилить будем!

― Что пилить? ― не поняла я.

― Замок, конечно, не дверь же! Дужку от него отпилим, и все! ― Хачик задумался. ― ― Ножовка по металлу нужна. Только ведь все инструменты в бытовке хранятся! Ах, Отари, Отари… Пойду поищу, ― направился он в глубь стройзоны. ― На стройке обязательно что-нибудь найдется!

Хачик исчез из виду. Я неподвижно стояла под дождем и пыталась осмыслить происходящее. Трудностям, что мне приходилось преодолевать на пути к Отари, казалось, нет конца.

«Наверное, так оно и должно быть, ― думала я. ― Если люди решили запрятать человека подальше, лишить его комфорта, запереть, сделать несчастным… Они создают для него особую, жестокую и нелепую, реальность. И начинается она не здесь, за колючей проволокой, а по дороге сюда. Если ты решаешь попасть к этому человеку, тебе противоречит сам порядок вещей. Попутки сюда не ходят. На тебя все время льет дождь и бросаются ядовитые змеи. На твоем пути встают бесчисленные КПП, милиционеры бьют тебя прикладами. А если ты все-таки уцелеешь и подойдешь к дверям, за которыми тебя ждет встреча с любимым… Ты просто не найдешь ключа!

Adversa fortuna (лат. ― «Злой рок».)?.. Что хочешь, то и думай!»

Хачик вернулся только через полчаса и принес несколько узких металлических полосок с мелкими зубчиками ― ножовочных полотен.

― Только это нашел, в ангаре возле верстака валялись. А ножовки нет. Намучаемся полотном орудовать!.. ― Он не стал больше ничего объяснять и подошел к двери бытовки. ― Ты держи замок, а я пилить буду.

― Хачик, давай ушки перепилим, ― ткнула я пальцем в дверные накладки, которые сцеплялись замком. ― Они тоньше.

― Нельзя. Увидят, сразу поймут, что взлом был. Охрана на уши встанет. А на то, что замка нет, внимания никто не обратит. Днем он на двери висеть не должен.

Дужка замка была толщиной с палец, а главное ― изготовлена из прочнейшей стали. Хачик несколько раз с сильным нажимом провел по металлу ножовочным полотном. Я ожидала, что после этого на дужке появится глубокая бороздка. Но увидела лишь жалкую царапину.

― Ладно! ― угрожающе сказал Хачик. ― Мы еще посмотрим, кто кого!

И стал терпеливо водить по дужке ножовочным полотном. Я же обеими руками держала корпус замка: он не должен был колебаться под напором инструмента. Мокрая сталь скользила под пальцами, мне приходилось сжимать их изо всех сил. Хачик помогал мне левой рукой: придерживал ею дужку, а пилил правой. Ему было неудобно. Полотно несколько раз соскальзывало. Он пыхтел, выпячивал нижнюю губу, сдувал с лица капли дождя.

― На верстаке ножовкой в пять минут перепилил бы! ― глухо ворчал он. ― А так черт знает что получается!

У меня занемели руки. Я попросила:

― Давай отдохнем!

Хачик охотно разогнулся, раскрыл правую ладонь. Узкая металлическая полоса оставила на ней глубокий след, а мелкие зубцы ― кровавые ранки на пальцах. Царапина на дужке так и осталась царапиной... Хачик размял пальцами ладонь, через силу улыбнулся:

― Во попали, да? Теперь только держись!

Он снова склонился над замком. Я ― тоже. Наши головы соприкасались. Зубцы полотна легли на дужку и стали вжикать по металлу. Примерно через полчаса Хачик уже стонал от боли в ладони, а у меня стало сводить от напряжения пальцы рук.

― Нам нужно сменять друг друга, ― сказала я, ― а то покалечимся.

Хачик отдал мне ножовочное полотно и взялся за корпус замка. Я стала пилить дужку. Снова заболело больное плечо, а ведь я совсем о нем забыла…

Прошел час. За это время мы несколько раз менялись ролями. Хачик уже не ворчал, тем более не улыбался и не шутил. Я ничего не видела, кроме размеренного движения металлической полосы. Ничего не слышала, кроме бесконечного «вжик-вжик». Ничего не ощущала, кроме боли в руках. Моя правая ладонь была стерта в кровь.

Начинало светать. Сквозь тающие сумерки я теперь могла видеть стоящий поодаль недостроенный трехэтажный кирпичный дом, рядом с ним ― самоходный гусеничный подъемный кран. Из-за дома выглядывал арочный металлический ангар…

Дождь затихал. Полотно углубилось в дужку замка на половину ее толщины.

― Попробуй сломать, Хачик, ― прошептала я. ― Сил больше нет…

Он криво ухмыльнулся в ответ:

― Ты что… Это легированная сталь! Здесь на волосок ее останется, и то пилить придется!

Хачик выпрямился и часто замигал, сбрасывая с ресниц капли дождя. Он стоял напротив меня ― мокрый, обессиленный, устало опустив руку с ножовочным полотном. Его нос и губы посинели от холода, голос звучал напряженно. Но я не видела в глазах Хачика ни злости, ни раздражения. Только усталость. И еще ― стремление довести дело до конца.

Я вспомнила, что он говорил мне о мужской дружбе. «Он просто исполняет свой долг, ― подумала я. ― Без оценки, без рассуждений. Это для него то, что должно быть сделано, и все!.. Потому что он кавказец… Надо же! И ростом невелик, и статью не вышел, и всего лишь прапорщик. А ведь настоящий мужчина!»

Прошел еще час. Стало совсем светло. Дождь прекратился. Хачик со стоном нажал на ножовочное полотно, и оно прошло сквозь палец дужки насквозь. Я тут же отпустила замок: держать его больше не было сил.

― Все! ― выдохнул Хачик. ― Сколько времени?

Я посмотрела на свои верные «непромокаемые» наручные часики:

― Пять утра.

― Через час в колонии подъем. Еще через полтора зеков на стройку поведут. Успеешь почиститься, обсохнешь. ― Он снял замок и распахнул дверь бытовки. ― Заходи!

В лицо пахнуло сырой затхлостью, запахом масляной краски. Я осторожно переступила порог. В помещении было не убрано. На полу валялись лопаты, ломы, испачканные бетонным раствором ведра. Возле окна стоял голый топчан. На нем красовалась куча грязной ветоши. «Здесь что-то не так! ― пришла тревожная мысль. ― Отари не мог звать меня в этот бедлам! Он такой аккуратный, обязательно сделал бы уборку!»

― Эй… А мы куда надо пришли? ― дрожащим голосом спросила я.

Хачик молча встал рядом со мной и огляделся. Его взгляд уперся в две пары армейских сапог, что стояли рядом с топчаном.

― А это что еще такое?! ― воскликнул он. ― Ерунда какая-то… ― Он подошел к сапогам, внимательно их оглядел. ― Это охранники оставили, точно! Почему? Сушить? В казарме места нет?.. ― Он с тревогой посмотрел на меня. ― Слушай, может, поэтому Отари и ключ не сумел оставить? Отобрали у него?

― Кажется, он здесь и не был, ― хмуро ответила я. ― Иначе порядок бы навел…

Хачик выругался. Взял меня за руку.

― Я все узнаю сегодня, Оля! Пойдем. Утром солдаты за сапогами придут. Нельзя здесь оставаться.

Мы вышли из бытовки. Хачик, перед тем, как захлопнуть дверь, еще раз кинул взгляд на армейские сапоги и сказал обреченным голосом:

― Вот невезуха!..

Я опустила голову. Силы оставили меня. Господи, ну что же это такое? Значит, все, что мы сегодня пережили, ― напрасно? Значит, Отари я не увижу?! Меня захлестнуло отчаяние. Нестерпимо заныло плечо, ему ответила саднящей болью израненная ножовочным полотном ладонь. На глаза навернулись слезы.

― Пойдем, Оленька, пойдем! ― не глядя на меня, звал Хачик и осторожно тянул за руку. ― Не расстраивайся, мы все исправим. Только давай сначала через КПП проползем!

Мне теперь было наплевать, выберемся мы со стройки или нет. Я не хотела ни о чем думать, шла за Хачиком, с трудом переставляя ноги. Он подвел меня к КПП со стороны глухой стены, заглянул за угол:

― Дверь открыта, бабка спит! Вставай на четвереньки, двинули!

Я так и не увидела старую Евдокию, бывшую надзирательницу женской колонии. Толкнула лбом решетку турникета и выползла из КПП…

Когда мы проходили мимо колонии, в ней резко завыла сирена.

― Подъем в зоне! ― прокомментировал Хачик. ― Через час моя смена… Выйду и тут же с Отари переговорю. ― Он заботливо приобнял меня за плечи. ― Все у него узнаю, слышишь? Вечером расскажу!

Я не ответила. Мне нужен был горячий душ. И чистая постель. Ни о чем другом я сейчас думать не могла.

 

***

            Хачик пропадал в колонии весь день. Вернулся только под вечер.

            ― Хорошие новости! ― прокричал он с порога.

К тому времени мне удалось сделать много полезных дел. Прежде всего ― принять душ и хорошенько выспаться. Потом ― подкрепиться остатками ухи и привести себя в порядок. Порванный комбинезон я засунула в помойное ведро, оделась в майку и джинсы. Обнаружила в комнате на этажерке пузырек йода и обработала раны на правой ладони. А теперь стояла на кухне и готовила к приходу Хачика макароны с тушенкой. И то, и другое я нашла в хозяйстве у холостого прапорщика.

Я ждала его с нетерпением. Что там случилось с Отари? Почему он не смог организовать нашу встречу? Я снова была полна решимости преодолевать любые преграды на пути к нему. Лишь бы он указал мне этот путь!

Хачик прошел в кухню прежде, чем я успела оторваться от плиты.

― Представляешь, вчера поставку цемента, оказывается, отменили! Зэков на стройку не отправили, Отари остался в колонии! ― оживленно стал рассказывать он. ― Вот почему мы ключа не могли найти! Он его и не оставлял! Но сегодня точно получится! Ночью снова пойдем!

Я радостно встрепенулась:

― Да?! Хачик, дорогой!.. Расскажи! Снова в бытовку? А как же охрана со своими сапогами?

― Не нужна нам бытовка! Мы с Отари другой план придумали!

Хачик был преисполнен энтузиазма. Глаза его горели. И это после бессонной ночи и работы в колонии! Выносливости субтильному прапорщику было не занимать! Хачик говорил, а сам жадно глядел на скворчащую сковороду на плите.

― Слушай, на складе поспать удалось под конец дня! Теперь есть хочу зверски! А ужин уже готов! Спасибо, хозяйка! ― Он восхищенно поцокал языком. ― Отари везучий! Такая прекрасная жена у него будет!

― Иди руки мой! ― засмеялась я. ― Только сначала расскажи о вашем плане!

Хачик опустился на стул.

― Понимаешь, в стройзоне утром серьезный шмон был. Охранники наши следы на КСП обнаружили. Стали нарушителей искать. Бытовку, конечно, осмотрели.

«Ну и дела! ― испуганно подумала я. ― Если бы не армейские сапоги, меня бы там взяли! Недаром говорят: что Бог не делает ― все к лучшему!»

― И завтра, получается, тоже тревогу поднимут. Мы же с тобой опять через колючку прыгать будем, следы оставим! ― продолжал Хачик. ― Поэтому вы с Отари в кране встретитесь. Там искать не будут.

― Как это ― в кране? ― непонимающе уставилась я на Хачика. ― В каком таком кране?!

― Он на стройке один. Монтажная самоходка на гусеницах. Стоит около недостроенного заводского корпуса. Ты его видела.

Я вспомнила проступающий сквозь рассветный сумрак массивный желтый корпус самоходного подъемного крана. И его задранную над строящимся домом длиннющую стрелу.

― Конечно, видела! ― Мой голос зазвучал возмущенно. ― Только там кабина, как аквариум, Хачик! В ней окна на четыре стороны света смотрят! Вы что, сбрендили?! ― Я повертела пальцем у виска.

            ― Слушай, не кричи! ― сморщился друг Отари. ― Никто тебя в кабину не приглашает! Вы в машинном отделении будете!

            Я сразу же поняла, что он имеет в виду корпус крана. Эта желтая махина, собранная из железных листов, была размером с Хачикову комнату, а то и больше. Места в ней нам с Отари хватит. Хотя…

            ― А что там внутри?

            После того, как я побывала в захламленной грязной бытовке, этот вопрос возник сам собой.

            ― Порядок внутри! Я сегодня на стройку заскочил, Отари мне все показал, ― успокаивающим тоном сказал Хачик. ― Там, конечно, не гостиница. Два дизеля стоят, генератор, лебедка, ходовые механизмы всякие… Но все-таки место есть. Отари прибрался там, бушлаты постелил. Отдохнешь, пока ждать его будешь. Годится? ― весело подмигнул он.

            «Гостиница или машинное отделение крана… Какая разница? ― думала я. ― Мне нужен Отари, а не комфорт и красивый интерьер. Я хочу, чтобы у нас родилась дочка… Каким бы тесным и темным это место ни было, оно вполне подойдет! Только бы нас никто не тревожил!»

            ― А ты уверен, что охрана туда не сунется? Ну, когда опять следы на КСП обнаружит? ― осторожно спросила я.

            ― На всякий случай вы изнутри запретесь. Там задвижка есть, ― уверенно ответил Хачик. Похоже, в этот раз они с Отари все продумали до мелочей. ― А замок с собой заберете. Кран завтра на стройке не нужен, машиниста из Славянки не будет. Спросить о ключе не у кого. Охранники потыкаются в дверь и уйдут. Так что все будет тип-топ, Оля! Ты меня кормить будешь сегодня, хозяйка? ― засмеялся он.

            ― А ключ где нам Отари оставит? ― спросила я, накладывая ему полную тарелку горячих макарон с тушенкой.

            ― Под гусеницей крана. ― Хачик жадно набросился на еду.

            ― Когда выходим?

            Друг Отари, набивая рот макаронами, только выразительно округлил глаза.

― Понятно, ― сказала я. ― Как обычно, когда стемнеет.

 

***

            На этот раз, как пишут в старых романах, погода нам благоприятствовала. Ночь была ясной и теплой, в небе сверкали россыпи звезд. «Дождя, кажется, не будет! ― радовалась я. ― Встречу Отари в сухой одежде, и тушь по лицу не размажется!» Если учесть, сколько раз я превращалась здесь за последние дни в мокрую курицу, это большая удача!

Знакомой дорогой идти было легко. Мы с Хачиком добрались до стройзоны без приключений. И на забор по веревке забрались без особых проблем. Правда, напомнили о себе наши израненные ножовочным полотном ладони. Но мы не жаловались: на войне как на войне!

С высоты забора я увидела: там, где мы прошлой ночью оставили на КСП следы, их уже не было. На месте характерных углублений тянулись прежние ровные борозды земли.

― Как это сумели полосу восстановить? ― удивилась я. ― Трактора здесь вроде нет!

― Охранники зэков в ручной плуг запрягают, ― просто ответил Хачик. ― Это такой длинный брус со стальными зубьями, на нем лямки. Ну, и человек пять-семь тащат его, как бурлаки на Волге!

«Простите меня, ребята! ― мысленно обратилась я к несчастным заключенным, которых из-за меня завтра снова запрягут в ручной плуг. ― Другого пути у меня нет!» И прыгнула с забора. Мне очень не хотелось предстать перед Отари в рваных джинсах, а тем более исцарапанной. Поэтому я сделала все возможное, чтобы не встретиться с шипами крайнего ряда козырьковой колючки. И мне это удалось! Более того, я ровно приземлилась на корточки и даже не испачкала одежду!

― Быстро учишься! ― похвалил Хачик, подавая мне руку.

― Не этому надо учиться! ― проворчала я, выбираясь вслед за ним с контрольно-следовой полосы.

Мы прокрались в темноте к желтой громаде крана. Огромная стальная коробка корпуса неподвижно застыла над тяжелыми траками гусениц. На глухой металлической двери в машинное отделение висел съемный замок. Выглядел он намного изящнее, чем тот, что запирал бытовку. Но это дела не меняло: без ключа нам с Хачиком было не обойтись.

Я еще раз внимательно оглядела корпус крана. Мне почему-то казалось, что в его верхней части есть одно или несколько маленьких окошек. Но ничего такого там не было.

― Хачик, ― тихонько позвала я. Он в это время отошел к кабине и присел возле гусеницы: искал ключ. ― А свет в этой машине включается?

― Не, ― пропыхтел он в ответ, выгребая руками землю из-под траков. ― Ну, то есть включается, когда кран работает. Но завтра-то он стоять будет!

― Так мы что, в полной темноте с Отари окажемся?

― Видишь на стенах вентиляционные решетки? ― задрал голову Хачик. ― Через них немного света внутрь попадает. Не волнуйся, увидите друг друга! А до утра в темноте посидишь, ладно? ― Он вдруг радостно вскрикнул: ― Нашел! ― И встал, показывая мне измазанный землей ключ.

― Ура-а!! ― шепотом закричала я и заскакала на месте. Хачик вскочил на гусеничную ленту крана, пробежал по тракам к двери в машинное отделение. В одно мгновение открыл замок и распахнул дверь, она противно завизжала. Хачик протянул мне руку:

― Залезай! На катки ногами опирайся!

Я не знала, что он называет катками, только встала сначала на какие-то металлические колеса, а потом уже с его помощью влезла на траки. Передо мной зиял черный проем двери. Внутри машинного отделения было ни зги не видно, сильно пахло соляркой.

― Добро пожаловать! ― широким жестом пригласил меня Хачик в душную кромешную тьму. Я вытянула вперед руки и крадущимся шагом двинулась вглубь помещения. Хачик шагнул за мной, чиркнул спичкой, пробормотал:

― Теперь можно зажечь, бабка из КПП не увидит…

Вспышка огня выхватила из темноты металлические коробы, неуклюжие нагромождения неизвестных мне тяжелых механизмов, рычаги и тумблеры управления на панели справа… Спичка погасла, меня снова окружила темнота.

― Иди налево, ― сказал Хачик. ― Здесь над полом что-то металлическим кожухом прикрыто, очень удобная лежанка получается.

Я последовала его совету, сделала два шага и уперлась коленями во что-то твердое. Снова вспыхнула спичка. Я увидела, что стою перед широкой и низкой стальной коробкой с покатыми краями. Длиной она была в человеческий рост. На ней лежали форменные бушлаты заключенных. В том, как они были аккуратно расстелены, я узнала руку Отари.

― Как здорово! ― повернулась я к Хачику с сияющим лицом.

― Нравится? ― обрадовался он. ― Видишь, сколько людей вам свои бушлаты отдали! Отари говорил, что народ ждет вашего свидания, как праздника! Зэки для вас все сделают! Вы здесь как у Бога за пазухой будете! ― Он поспешно отшвырнул горящую спичку: она жгла ему пальцы. ― В общем, устраивайся, Оля. А я пошел.

― Что, уже? ― встрепенулась я. Мне вдруг стало страшно оставаться одной. В ночи, в темной глубине корпуса огромного крана, посреди пустой стройзоны, за колючей проволокой…

― Нужно хоть немного поспать до работы. ― Голос Хачика звучал виновато. ― И ты отдохни. Зэков в половине восьмого привезут. Пока перекличка, то да се ― часам к восьми Отари придет. ― Он отыскал в темноте мою руку, ткнул в нее спичечный коробок. ― На, возьми спички. И вот еще замок и ключ, отдай потом Отари. ― Он стал на ощупь пробираться к выходу.

― Я провожу!

Мы спрыгнули на широкие гусеничные траки. Хачик повернулся ко мне, строго посмотрел и стал давать последние наставления:

― Вечером, как стемнеет, тихонько выбирайся. На КПП делай все так же, как вчера. Ползи себе через турникет, ни о чем не думай, бабка тебя не увидит. А если даже и заметит ― беги, она не догонит! А я буду ждать тебя на выходе. Как обещал, засветло приду!

Я с нежной благодарностью обняла его:

― Спасибо тебе за все, Хачик! Ты настоящий друг!

Он ответил робким объятием, смущенно отстранился:

― Да ладно… ― И вдруг задорно улыбнулся: ― А здорово, что мы это сделали, а? Все ждали, все хотели, все старались! Отари, зэки в его отряде, ты, я ― все! И получилось! Жди его, Оля!

Он спрыгнул с гусеницы и пошел в сторону светящегося во мраке окна КПП.

Я еще долго сидела на пороге машинного отделения и смотрела на звезды. Прохладный ветерок овевал лицо, приносил ароматы луговых цветов… Мне удалось сделать почти невозможное ― добраться до этого странного места. Здесь все смешалось самым удивительным образом: неволя, разлука, запах солярки ― дерзкий порыв, встреча, дыхание дикого луга. Сюда совсем скоро придет мой любимый. Я дома…

 

***

            Меня разбудил скрип дверных петель, яркая полоса солнечного света прорезала сумрак машинного отделения. Я услышала отдаленные голоса людей, шорканье шагов, стук кувалды, визг циркулярной пилы. И тут же раздался тихий голос Отари:

― Оля! Ты здесь?..

Я резко села на своей импровизированной постели из бушлатов. Надо же, уснула! А ведь не собиралась!

― Отари!! ― закричала я, бросилась к двери, наткнулась на какую-то железную преграду, она загудела.

― Тихо, родная, тихо! ― Отари шагнул ко мне, жадно обхватил, стал целовать. Я обмякла в его руках, выдохнула жарко:

― Милый! Наконец-то!.. ― И заплакала.

Он взял в ладони мое лицо, зашептал:

― Что ты, что ты, любимая?.. Все хорошо! Мы вместе! Как ты здесь?..

Как?! Моя душа пела, моя душа плакала, сердце трепетало в горячем мареве любви.

― Видишь, теперь и у меня слезы... ― всхлипнула я, утыкаясь мокрым лицом в грудь Отари. ― Так долго к тебе шла!..

― Подожди… ― Он отстранился, закрыл дверь на задвижку и снова заключил меня в объятия: ― Все расскажешь мне, Оля! Все! Люблю тебя! Скучал, ждал!! Пойдем!

Он увлек меня к ложу, которое так любовно вчера для нас готовил. На бушлаты падал слабый рассеянный свет из вентиляционной решетки.

― Тебе удобно здесь? ― ласково спросил он, склоняясь надо мной.

― Да…

И была любовь. Воды Славянского залива вышли из берегов. Лазурные волны вздыбились, накрыли поселок, луг, бетонный забор стройзоны и унесли нас в бескрайние просторы океана Нежности и Огня. Там мы дышали небом, пили солнечный свет, резвились в глубинах прозрачных вод. Наши губы сливались, мы растворялись друг в друге, теряли себя… Волны спадали, мы снова оказывались в сумраке нашего убежища, и тогда не отводили друг от друга глаз. «Оля!..» «Отари!..» Ласкающий взгляд, немое движение горячих губ: «Люблю!..», трепетное касание рук… И снова нас уносило лазурное цунами.

Раздался осторожный стук в дверь. Приглушенный голос снаружи позвал: «Эй, ребята! Обед!» Отари стал быстро одеваться:

― Не может быть! Полдня уже прошло?!

― Ты уходишь?! ― отчаянно вскрикнула я и протянула к нему руки.

― Нет-нет, Оленька! Я сейчас…

Он открыл дверь, о чем-то тихо переговорил с товарищем и сразу вернулся.

― Кушать подано! ― В руках мой любимый держал две стальные миски и радостно улыбался. У меня отлегло от сердца. И тут же я поняла, как сильно проголодалась!

― Смотри! ― Отари поставил миски рядом со мной на бушлаты. Они были до краев наполнены картофельным пюре, густо перемешанным с кильками в томатном соусе. При виде этого простого блюда у меня разыгрался волчий аппетит! ― Обычно мы пустую картошку едим. Смажут ее жиром из банок с тушенкой, и считается, что она с мясом! А сегодня друзья консервы с килькой для нас открыли! И вот! ― Он царственным жестом указал на посуду. ― В зоне это деликатес, Оля! Ради тебя старались, понимаешь? Чтобы мою любимую женщину угостить!

Мы набросились на еду. Никогда я не ела ничего вкуснее! Этот обед из одного блюда ― в интерьере машинного отделения самоходного гусеничного крана ― стал лучшим в моей жизни!

Потом Отари ненадолго выходил с пустыми мисками, принес бутылку воды. И снова мы принадлежали друг другу, снова были вместе. Я рассказывала ему о Хачике, о том, как мы штурмовали стройзону, как разрезали замок бытовки. Отари скрипел зубами:

― Обманули менты, дзагхлеби (собаки)! Не повели нас сюда в воскресенье! ― Виновато обнимал меня, гладил по плечам, говорил: ― Хачику скажу ― он тебя до аэропорта проводит, на самолет посадит! С его ксивой везде пройдете, никто тебя проверять не будет!

Несколько часов пролетели, как несколько минут. На стройке раздались звонкие мерные звуки ударов металла о металл.

― В рельс бьют! Конец работе! ― Отари смотрел на меня не отрываясь. ― Пора идти, Оля! Перекличка сейчас будет!

Я бросилась ему на шею, прижалась губами к его сухим горячим губам. Не отпускала от себя. Прильнула к нему всем телом.

― Пять лет еще, милый! Как долго! Пять лет!

Сердце мое обливалось кровью.

Он торопливо шептал:

― Оля, Оленька!.. Я выйду на химию, ты сможешь приезжать, жить там сможешь!.. ― Он писал об этом не раз. Я верила его словам. Но когда все это будет? Когда?!

Он бережно разомкнул мои объятия, встал, шагнул к двери.

― Как приедешь домой ― сразу пиши! А то сердце мое болеть будет!

Я осталась сидеть на нашем любовном ложе, провожала его взглядом. По щекам текли слезы.

― Отари, береги себя!..

Он осторожно приоткрыл дверь, выглянул наружу, повернулся ко мне.

― Люблю! Жизнь моя!.. Дождись!..

Яркий свет, бьющий из дверной щели, оттенял фигуру Отари. Я всматривалась, но не могла разглядеть его лица.

Он отвернулся и прыгнул с порога на гусеничные траки. Дверь с визгом захлопнулась. Меня окружила серая полутьма.

В тот день я видела Отари последний раз в жизни.

 

***

Время все меняет. Мы привыкли считать его мерой длительности событий. Но это не так. Время творит наши судьбы. Оно делит жизнь на периоды и в каждом из них накатывает на нас волнами перемен, новых обстоятельств, встреч, обретений, потерь. Постепенно или вдруг мы становимся иными, наше окружение превращается в общество малознакомых людей. Мы вынуждены растерянно оглядываться и признавать: мир вокруг и внутри нас изменился, нужно действовать и мыслить иначе. Мы ощущаем незнакомый напор событий, он нас тревожит. Плыть в этом внезапно нахлынувшем потоке или сопротивляться ему изо всех сил? Решение всегда остается за нами. А Время расставит все на места…

После моей поездки к Отари наша любовь продолжалась еще пять лет. Я думала, это будет длиться всю жизнь, но…

Время все меняет.

Наша встреча не принесла того, чего я от нее ждала. Беременности не случилось. После операции, что мне сделали в 11-ой гинекологической больнице, прошел год. Теперь я жила с мыслью о том, что у меня не будет детей. Ведь мой лечащий врач Надежда Николаевна Баканова говорила: «В течение года тебе нужно обязательно забеременеть, иначе эта операция бесполезна. Потом начнутся те же проблемы…» Гадание в больнице, добрые предчувствия, хорошее состояние моего женского здоровья обещали мне другое. Нужно было прояснить ситуацию, решить проблему. Но до тех пор, пока Отари не выйдет на свободу, я решила об этом не думать.

Моя жизнь потекла своим чередом. Учеба в ИнЯзе, работа в Московском текстильном институте, в ВЦСПС. Ежедневные письма в колонию, Отари. Вечерами я привычно вышивала гладью изображение пяти белых калл.

Так прошло четыре года. Я окончила институт, получила диплом преподавателя английского языка. Стала работать в текстильном институте не только на дневном, но и на вечернем отделении. Там же, на кафедре английского языка, писала диссертацию «Билингвизм в СССР». Я взялась за нее не случайно, еще на последних курсах ИнЯза. Эта работа раскрывала важную тему. В многонациональной советской стране практика владения двумя языками ― билингвизм ― была широко распространена почти во всех республиках СССР. Ее научное исследование считалось чрезвычайно актуальным. Таким оно, кстати, остается и для современной России.

Тема диссертации была интересна мне, прежде всего, благодаря отношениям с Отари. Ведь он был классическим билингвом! Его ошибки в произношении или подборе русских слов давали мне самый живой материал для исследований. Я с упоением писала ему о своей работе.

Прошло еще полгода. Я готовилась к защите, печатала дома на пишущей машинке последние листы своей диссертации.

Тогда Отари и прислал письмо, которое изменило все.

Он совершил в зоне преступление. Какое ― в его послании об этом не было ни слова. Состоялся суд. Срок заключения Отари в УЦ 267/30-2-30 увеличился на три с половиной года.

Сказать, что это известие было для меня ударом ― не сказать ничего. Оно разрушило саму основу моей внутренней жизни ― веру в счастье с Отари. Я вдруг сделала ужасное открытие: он всегда, всегда ставил свои чувства ко мне на второе место! Самым важным для него была преданность воровскому делу. Он говорил о любви и перечеркивал наше будущее все новыми и новыми преступлениями. Он был создан не для семьи. Он был создан как вор.

«Такой у него закон», ― говорил старик Потапыч…

Письмо Отари стало приговором нашей любви. Я могла ждать его еще три с половиной года, еще пять или десять лет. Могла дождаться и заключить его в объятия. Но никогда не смогла бы построить с ним жизнь, обрести судьбу Женщины, Жены, Матери.

А я мечтала о такой судьбе. Мечтала иметь детей. Думала: «Отари вернется, и я узнаю, могу забеременеть или нет. Если нет, снова пойду в женскую консультацию, в больницу, к Бакановой, к знахарям ― куда угодно! Черта возьму за рога, но стану матерью!» А теперь… Ждать еще три года? И почему три, а не больше? Кто знает, что натворит Отари за это время и сможет ли вообще выйти на свободу!..

С ним у меня не было будущего.

Мое сердце стонало от боли. Я должна была принять роковое решение: отказаться от своей любви. Но я любила!.. Что мне было делать?! Я продолжала посылать в колонию письма…

К разрыву меня подтолкнул сам Отари. После того, как он получил новый срок, что-то в нем надломилось. Его письма стали сдержанными, сухими. В них все чаще появлялись злые жалобы на строгости режима, на произвол администрации. Но этим дело не ограничилось. Он стал меня болезненно ревновать. «Ты пишешь холодные слова, без сердца! ― жестко укорял он. И спрашивал: ― Ты что-то скрываешь? У тебя кто-то есть?» Из месяца в месяц эта болезнь усугублялась. В конце концов он стал угрожать: «У меня в Москве есть друзья. Они за тобой следят. И если что…»

Мне было обидно до слез, но я не могла ему помочь. Не могла исцелить его ревность, его больную душу: он был слишком далеко и сделал так, чтобы мы не увиделись как можно дольше. Я не могла изменить его воровскую судьбу: ее законы вбивались в его сознание годами на пыльных улицах Сабуртало и в Глданской тюрьме. А семь лет пребывания в колонии Приморья довершили дело…

Неизбежное произошло. Я приняла решение ― раз и навсегда лишила себя права строить жизнь с уголовником-рецидивистом. И написала об этом Отари.

На следующий день после получения моего письма он попытался покончить жизнь самоубийством. Забрался на стрелу того самого гусеничного крана, в котором мы встречались с ним пять лет назад, и спрыгнул с 20-метровой высоты.

Об этом я узнала из письма бывшего начальника отряда в УЦ 267/30-2-30 майора Костенко. К тому времени он стал подполковником и занял должность начальника колонии. «Отари жив, получил переломы, лежит в больнице, ― писал мой старый знакомый. ― Он выздоровеет. Но его психическое состояние оставляет желать лучшего. Он в тяжелой депрессии. Вы могли бы излечить его. Что случилось, Оля? Почему вы решили разорвать отношения с Отари?..»

Я читала и думала: «Боже мой, вы же сами пять лет назад в разговоре со мной дали ответ на этот вопрос! «Зэков трудно любить. Тем более таких, на строгом режиме…» 

«Скажу больше, ― продолжала я читать послание Костенко. ― Ваш разрыв с Отари очень плохо сказался на дисциплинарной обстановке в его отряде. Вера в счастье и стремление заключенных к светлой жизни…»

Я отложила письмо. Меня не интересовали вера и стремления заключенных, тем более заботы начальника колонии. Костенко не получил моего ответа.

Долгие годы я сохраняла дружеские отношения с тетей Циалой. Мы иногда обменивались письмами. Годы спустя я узнала от нее о дальнейшей судьбе Отари.

Он вернулся из колонии домой, в Тбилиси, привез с собой большой фибровый чемодан, набитый моими письмами. Тетя Циала рассказывала, что не раз видела, как он читал их и плакал.

Он любил меня. И в моем сердце всегда звучала стонущая нота любви к нему. Но мы оба ничего уже не могли изменить.

Тетя Циала стала подыскивать для Отари невесту. Надежда на то, что женитьба благотворным образом скажется на судьбе любимого племянника, не оставляла эту добрую женщину. Женой Отари стала скромная 16-летняя девушка. Она родила ему сына.

Но ему не нужны были ни сын, ни молодая жена. Он знал свой жребий.

 

Отари уехал во Владивосток, отыскал друзей по колонии и занялся криминальной торговлей подержанными японскими автомобилями. Это был опасный бизнес. В нем всегда на кону стояли большие деньги. Охотников за доходами группировки Отари находилось немало. Однажды преступники похитили малолетнего сына его друга и стали требовать за жизнь мальчика огромный выкуп. Состоялись переговоры, стороны к согласию не пришли. Отари с друзьями решил отстоять жизнь ребенка силой. Завязалась перестрелка. Мальчика освободили, вернули отцу. Но мой любимый в ходе того жестокого столкновения был убит…

Отец спасенного ребенка с почестями проводил своего друга в последний путь. Заказал для него гроб из ценных пород дерева с золотой инкрустацией, отправил тело на родину и организовал похороны. На одной из золотых пластин, украшающих последнее пристанище Отари, было написано: «Спасибо, друг!».

Я много думала над обстоятельствами смерти моего любимого. Они говорили сами за себя. Он погиб, спасая жизнь ребенка… Его заблудшую растерянную душу всегда озарял немеркнущий свет. Вот почему он был способен искренне и сильно любить, вот почему вызвал во мне столь же искреннее и сильное ответное чувство. Вот почему он не видел жизни без любви ко мне и шагнул со стрелы подъемного крана в пустоту. Иногда мне кажется, что он погиб в тот день, когда получил мое последнее письмо…

 

Я заставила себя забыть о первой любви. Нужно было строить другую жизнь, без нее. Я успешно защитила диссертацию. Мне прочили должность штатного преподавателя на кафедре английского языка Московского текстильного института. Тогда же меня вызвали на Лубянку, в КГБ, и предложили работать переводчицей. В стране началась перестройка, повеял, как тогда говорили, ветер свободы и перемен. Перед людьми, казалось, открывались невиданные перспективы. Страна вступала в новую эпоху.

Новая эпоха настала и в моей жизни. Я с надеждой смотрела в будущее. И верила в себя. «Плохая» девочка с Лисы, лихая подруга бразильянки Моники, кокетливая Актриса, невеста американского бизнесмена Дэвида Барбера, любимая девушка грузинского вора Отари ― все они ушли в прошлое. Как там у Марины Цветаевой в стихотворении «Тебе ― через сто лет»? «Друг! Не ищи меня! Другая мода!..» Мне предстояло развить и отстоять собственный бизнес, четырежды выйти замуж и развестись, родить и воспитать четверых детей, построить дом и взрастить вокруг него роскошный сад, стать телеведущей и лицом Первого канала, написать книги…

Да, в моей жизни настала новая эпоха.

Но это совсем другая история.

И я обязательно ее расскажу.

 

 

 

Анонсы

  • Рада представить вашему вниманию    первую и вторую части моей книги )

SADTV.RU